Второй помощник пытался сымитировать невозмутимость Командира, но его выдавали руки. Они крепко сжали бинокль, который все еще висел у него на шее. Костяшки пальцев были белыми от напряжения.
Командир повернулся к гидроакустику. Глаза Германна были закрыты, и он вращал штурвал своего аппарата вправо и влево. Казалось, он выделил шум, который искал, потому что движения штурвала уменьшились до того, что в какой-то момент совсем прекратились.
Приглушенным голосом он произнес: «Шумы винтов удаляются в направлении один-два-ноль».
«Наверно, они думают, что прикончили нас», — сказал Командир. Итак, с одним все ясно, а что там другой?
Стармех ушел в корму, оставив Командира самому командовать горизонтальщиками.
Хныканье прекратилось, но я все же слышал спорадические всхлипывания из носового отсека.
Когда Стармех вернулся, его руки и предплечья были черными от масла. Я уловил несколько отрывков его доклада, произнесенного полушепотом. «Кормовое уплотнение — забортный выхлоп — компрессор — две шпильки срезало — закрепили клиньями — уплотнение все еще течет — не так уж плохо …»
Рядом со столом Командира лежал затоптанный картонный ящик с сиропом. Чехол от аккордеона лежал раскрытым в отвратительной слизи. На переборке не осталось висеть ни одной картинки. Я осторожно переступил через перевернутый портрет Командира флотилии.
В кают-компании среди полотенец и протекающих бутылок с яблочным соком лежали разбросанные книги. Мне пришла в голову мысль, что надо бы заняться приборкой, чтобы чем-то занять себя. Я наклонился, преодолевая закоченелость в суставах, и опустился на колени. Невероятно — я все еще мог двигать своими руками. Я делал себя полезным. Однако, осторожно: никакого шума, никаких стуков.
Через десять минут моих занятий мимо прошел Стармех. Под глазами у него были зеленоватые пятна. Ввалившиеся щеки, зрачки черные как угли. Он выглядел полностью погруженным в себя.
Я передал ему бутылку с соком. Принимая сок, он весь передернулся и затем плюхнулся на стул, чтобы выпить его. Но лишь только отняв бутылку от своих губ, тут же подскочил, слегка покачиваясь, как измотанный боец перед последним раундом. «Нельзя останавливаться…» — пробормотал он, уходя.
Ни с того ни с сего прозвучало три взрыва, но они звучали как удары по коже мягкого барабана. «Совсем не близко», — услышал я комментарий мичмана.
«Два-семь-ноль, медленно удаляются», — доложил гидроакустик.
Только подумать — где-то там существовала твердая земля. Холмы и долины… Обитатели домов в это время еще должны были спать — по крайней мере в Европе. Яркие огни в Нью-Йорке все еще должны были сиять, а мы вероятно находились сейчас ближе к Америке, чем к Франции после нашего последнего рывка в западном направлении.
Подводная лодка соблюдала полную тишину. Через некоторое время Германн шепотом доложил: «Шумы винтов на пеленге два-шесть-ноль, очень слабые. Обороты небольшие — похоже, что они уходят».
«Крадутся на самом малом ходу», — прокомментировал Командир, «обратив уши назад. Куда подевался второй? Продолжай пытаться уловить его».
Я слышал тиканье хронометра и падение капель конденсата в льялах. Германн искал звуки снова и снова, но ему не удалось установить контакт со вторым кораблем неприятеля.
«Подозрительно», — пробормотал Командир, «очень подозрительно».
Уловка — наверняка это уловка. Любой дурак сказал бы, что тут что-то не так.
Командир уставился невидящим взором в пространство. Он пару раз моргнул и сглотнул, явно не в состоянии решиться на какое-то действие.
Если бы я только понимал — в чем заключалась игра. Мне хотелось спросить, каковы были наши шансы, но мой рот был наглухо закрыт. В голове у меня бушевал кратер вулкана, извергавший лопающиеся пузыри.
«Больше никаких звуков?» — спросил Командир.
«Нет, господин Командир».
На часах около 05:00.
Никаких звуков? Непостижимо. Неужели они в действительности бросили охоту, или предполагали, что мы затонули?
Я пробрался обратно в центральный пост. Командир шепотом держал совет с мичманом. Я расслышал: «… всплытие через двадцать минут».
Я не поверил своим ушам. Неужели мы выпутались? Или нам нужно всплывать, потому что нет альтернативы?
Гидроакустик начал что-то говорить, помедлил, и стал снова вращать штурвал своего гидролокатора. Должно быть, он услышал слабый шум. Штурвал поворачивался почти незаметно, когда он пытался поймать его источник.
Командир уставился в его лицо. Германн облизал губы кончиком языка. «Шум винтов на пеленге два-шесть-ноль. Очень слабый».
Командир неожиданно шагнул через переборку и уселся на корточки рядом со мной. Германн снял один из наушников и продолжал вращать штурвал с исключительной деликатностью, а тем временем Командир прослушивал окружавшую нас толщу воды.
Проходили минуты. Выражение лица Командира было бесстрастным и сконцентрированным. Все еще привязанный к аппарату шнуром, он отдал несколько команд на руль для улучшения приема гидролокатора.
«По местам стоять к всплытию».
Его твердый и решительный голос поразил меня. Я не был одинок — Стармех тоже моргнул.
По местам стоять к всплытию! Мы все еще в акустическом контакте с противником, и мы всплываем. Я мысленно пожал плечами. Старик должен знать, что он собирается делать.
Стармех уперся ногой в рундук для карт. Его правая рука опиралась на поисковый перископ, и он наклонился вперед, как будто для того, чтобы минимизировать расстояние глазами и ползущей стрелкой глубиномера. Указатель вращался против часовой стрелки. Каждая пройденная метка приближала нас на метр к поверхности. Её медленное продвижение увеличивало тревогу ожидания.
«Все еще есть тот сигнал?» — спросил Командир.
«Да, господин Командир».
Впередсмотрящие уже собрались под нижним люком в штормовках и зюйдвестках. Они протирали свои бинокли — пожалуй, слишком сосредоточенно. Никто не разговаривал.
Я стал дышать полегче. Мои коленки перестали дрожать — я мог стоять не боясь, что они откажут, но я все еще чувствовал отдельно каждую косточку и каждый мускул своего ноющего тела. Мое лицо как будто замерзло.
Командир поднимал нас на поверхность. Мы снова будем дышать морским воздухом. Мы были живы — охотничьим собакам не удалось нас убить.
Никакого чувства восторга. В наших венах все еще господствовал страх. Все, что мы позволяли себе — это осторожно поднять головы и размять задеревеневшие плечевые мышцы.
Люди были измотаны. Несмотря на приказ к всплытию, оба матроса центрального поста безвольно оперлись на панели затопления и продувания. Что же касается старшины центрального поста, теперь столь деланно спокойного — то я все еще видел ужас в его лице.
Я обнаружил, что страстно жажду, чтобы у нас был стометровый перископ. Если бы только Командир мог быстренько оглядеться вокруг из укрытия нашей прежней глубины, всего лишь чтобы проверить отсутствие наших противников… я неожиданно заметил, что Стармех отдал приказ о заполнении балластного танка. Это казалось абсурдным — Командир приказал продуть танки, а он их заполняет. Я протер свои глаза, стараясь понять, в чем дело. Вода, которая проникла в корпус, была скомпенсирована продуванием главных балластных танков и это увеличило плавучесть лодки. Прекрасно, но что дальше? Я стиснул зубы и стал сражаться с загадкой. Стармех не был дураком, так в чем же была разгадка? Затем меня осенило. Ну конечно же — старо как мир! Воздух в главном балластном танке No.3 по мере нашего всплытия расширялся. Уменьшение объема воды в этом танке должно быть скомпенсировано, либо открытием клапанов продувания, либо дополнительным затоплением. Продувание было исключено из-за пузырей, поэтому оставалось затопление. Напряжение в моем теле и мускулах челюсти рассосалось. Я глубоко вздохнул. Никто не мог увидеть след глубокого удовлетворения на моем лице.
U-A поднялась на перископную глубину: теперь мы были у самой поверхности воды. Стармех мастерски удерживал лодку на нужной глубине — никакого намека на избыточную плавучесть.