Анчутка Бес-Пятый
Подводная лодка в степях Украины
Глава 1. Проект 741
Москва, Кремль. Январь 1949 года.
Холод проникал сквозь толстые стены древней крепости, смешиваясь с запахом вечного кремлёвского напряжения — музейная пыль веков, махорочный дым, краска, дезинфекция и невидимая, но ощутимая горечь власти.
В приёмной на четвёртом этаже было накурено до рези в глазах. Дым, тяжёлый и сизый, плавал плотными слоями под высоким потолком, цепляясь за лепнину, несмотря на отчаянно распахнутую форточку. Из неё втягивало промозглый, пропитанный снежной крупой январский воздух, но он лишь слегка шевелил ядовитые клубы, не в силах их разогнать.
Двое мужчин в одинаково серых, добротно сшитых, но лишённых индивидуальности штатских костюмах переговаривались сдавленными голосами, почти беззвучно шевеля губами. Их позы были неестественно скованны, взгляды избегали прямого контакта, скользя по стенам, устланным тёмно-красным ковром, или замирая на портретах вождей.
Третий, в тёмно-синей морской форме с контр-адмиральскими погонами и нашивками, сидел чуть в стороне, у стены, спиной к окну. Он казался каменным изваянием посреди этой нервной суеты. Его лицо, изборождённое морщинами и следами давних ожогов у висков, было непроницаемо. В руке, сжатую в чёрной кожаной перчатке, он держал папку из потёртой, местами поцарапанной коричневой кожи. Углы папки были стёрты до белизны, а ремешок, стягивающий её, туго затянут, будто он сдерживал не документы, а саму суть невероятного проекта, готовую вырваться наружу.
Эта папка была его крестом и его надеждой — плод двух лет титанических усилий, инженерного гения и риска. Внутри лежали чертежи, расчёты, отчёты о первых, тайных испытаниях крошечных прототипов в заброшенных шахтах Урала, и одна карта с тревожными красными линиями, уходящими вглубь европейской территории страны.
Тишину, нарушаемую лишь шёпотом штатских и отдалённым гулом города, разрезал резкий, безличный голос:
— Товарищ Соколов, — прозвучало чётко, без приглашения, как команда. — Заходите.
Контр-адмирал Соколов поднялся с кресла с отточенной, почти автоматической чёткостью. Его движения выдавали годы флотской выправки. Он лишь слегка кивнул в сторону одного из штатских — своему формальному «сопровождающему» от органов, тени, неотступно следовавшей за ним с момента утверждения проекта на уровне министерства.
Рядом встал другой человек, которого Соколов привёл с собой. Он был заметно моложе адмирала, худощав, с бледным, почти прозрачным лицом интеллигента, не видевшего солнца месяцами. Толстые стёкла очков в роговой оправе делали его глаза неестественно большими и чуть растерянными, но в них горел холодный огонь фанатичной убеждённости в своём детище.
— Это Аверченко, главный конструктор, — пояснил Соколов голосом, который старался звучать твёрдо, но внутри всё сжималось от предстоящего. — Мы вместе докладываем.
Сотрудник у тяжёлой, обитой тёмным деревом двери — тоже в штатском, но с бесстрастным лицом профессионала охраны — не произнёс ни слова, лишь молча отворил дверь. Они прошли через небольшую, пустую приёмную с таким же ковром и портретами, затем — длинный, слабо освещённый коридор, где их шаги глухо отдавались в тишине. Соколов шёл, ощущая каждым нервом знакомую тяжесть этих стен, давящую ответственность места. Наконец, ещё одна дверь, открывающаяся в знакомый, огромный кабинет.
Пространство кабинета поражало своей аскетичной грандиозностью. Высокие потолки, огромный письменный стол, заваленный бумагами и картами, несколько кресел. Но главное — гигантская карта мира, занимавшая почти всю стену напротив входа. У этой карты, спиной к вошедшим, неподвижно стоял человек невысокого роста, в простой серой гимнастёрке. Его фигура, казалось, вбирала в себя весь свет из высокого окна.
За ним, чуть в тени, у стола, как приросший к месту, стоял Лаврентий Берия. Его круглое лицо с пенсне на носу было бесстрастно, но внимательные глаза, как щупальца, мгновенно охватили вошедших, оценивая, взвешивая, запоминая. В воздухе висело то самое, непередаваемое ощущение абсолютной, безраздельной власти, способной вознести или уничтожить одним словом, взглядом, молчанием.
— Слушаю, — коротко бросил вождь, не поворачиваясь. Голос был негромкий, хрипловатый, с сильным грузинским акцентом, но каждое слово падало как гиря. — Докладывайте.
Соколов автоматически встал по стойке «смирно», спина — струна, руки по швам. Аверченко замер рядом, сжав за спиной руки в кулаки. Он пытался контролировать дрожь в коленях.