Оставшиеся лодки, редкие, как вымирающие виды, использовались лишь для узких, сверхсекретных операций, где обычные пути были невозможны: вывоз особо важных документов или образцов из закрытых НИИ в случае угрозы, тайная эвакуация людей, точечная разведка геологии под объектами вероятного противника. О них перестали говорить даже в узких кругах ГРУ. Проект 741 стал синонимом дорогостоящего анахронизма.
Экипажи рассредоточились. Кого-то, с чистой биографией и не замешанного в инцидентах, перевели в обычные части подводного флота или береговой обороны — с понижением, но с сохранением льготной выслуги.
Кто-то «исчез» — уехал в отдаленные гарнизоны под чужим именем, спился, покончил с собой.
Кто-то, самые стойкие или самые сломленные, остался жить в небольших городках и поселках среди бескрайних степей, всегда — близко к земле. Иногда — у пруда, который мог скрывать заиленный аварийный выход. Иногда — у старого, заброшенного колодца, который вел в иссохший подземный канал. Потому что под каждым из этих мест, в толще породы или в памяти, все еще проходил их маршрут. Они ходили по земле, но часть души осталась там, внизу, в вечной темноте и гуле моторов, среди затопленных тоннелей и кораблей-призраков. Они стали хранителями карт, которых больше не было, и секретов, которые никому уже не были нужны.
Глава 8. Один остался
Посёлок Ярково, Орловская область. Февраль 1984 года.
Зима вступила в свои права с типичной для Черноземья угрюмой решимостью. Снег лежал плотным, слежавшимся саваном, искрящимся под редким солнцем, но чаще — серым под низким свинцовым небом. Воздух колол легкие морозом и запахом дымка из печных труб. Мальчишки, завернутые в ватники и платки, орали, катаясь с обледенелой горки за школой на кусках картона и линолеума. Их визг разносился по заснеженной улице, единственный признак жизни в этом сонном, забытом богом и властью уголке.
На самой окраине поселка, там, где избы редели и уступали место заснеженным полям, стояло два примечательных объекта.
Первый — старая, покосившаяся водонапорная башня из красного кирпича, давно не работавшая, с провалившейся крышей, похожая на скелет забытого великана.
Второй — маленький, почерневший от времени домик под соломенной крышей, притулившийся к ее подножию. Это был дом деда Матвея.
Никто в Яркове точно не знал, откуда он взялся лет пятнадцать назад. Поговаривали, что «с Севера — то ли с Архангельска, то ли с Мурманска, где корабли гоняют». Кто-то клялся, что слышал, будто он был геологом, «бурил землю до самой магмы». Самые романтичные или пьяные шептались про то, что он — бывший подводник, списанный за ранение.
Сам дед Матвей говорил мало. Суховатый, невысокий, но крепко сбитый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как карта неизвестной земли, и пронзительными, не по возрасту зоркими глазами серого цвета. Глазами, которые видели что-то далекое, нездешнее. Жил он тихо, держал козу, колол дрова с удивительной для старика силой.
Но была у него странность. Каждое утро, в любую погоду — в лютый мороз, в метель, в зной, в слякоть — дед Матвей выходил из дома. Надевал старую, вылинявшую телогрейку, черную, вроде флотской, шапку-ушанку, брал в руки не компас, а странный прибор, похожий на компас, но с дополнительными циферблатами и антенной — самодельный пеленгатор, что ли?
И уходил. Не в поселок, а к лесу. Или вдоль замерзшего русла речушки Ярковки. Мог бродить так часами, останавливаясь, прислушиваясь к земле, кладя на нее ухо даже в сильный мороз, или замирая у старого, засыпанного снегом колодца на краю поля. Будто что-то искал. Или ждал сигнала.
Воспоминания Василия Петровича Клюева, соседа (записано на диктофон краеведом И.Печкиным, 1996 г.):
Звук чая, льющегося в блюдце. Голос низкий, хриплый от махорки.
"— Он правда был с лодки? Ну, с той… подземной? Да как же! Я сам видел! Лет десять назад, помогал ему сарай чинить после бури. Залез на чердак — стропила поправить. А там, в дальнем углу, под рогожей… лежит. Водолазный шлем. Настоящий! Медный, тяжеленный. С толстым стеклом-иллюминатором спереди. И на нем… эмблема или герб. Якорь перекрещенный, звезда. Морской. Старый, дореволюционный, что ли, или довоенный?
Я ахнул. Спустился, спрашиваю: «Матвей, ты чего, водолаз был? На затонувших сокровищах работал?» Он так посмотрел… (пауза, затяжка). Не зло, нет. С грустиной. «Вася, — говорит, — сокровища те — под ногами. Только не для нас они».