— Шум винтов ниже расчетной нормы. Хорошо. Течь в третьем отсеке… — он посмотрел на мигающий индикатор на пульте, — на уровне капель. Не критично. Пройдём ещё двести метров по этому коридору, развернёмся и пойдём на выход. Пес, как связь?
Пес ничего не ответил сразу. Он сидел, вцепившись пальцами в наушники, его лицо было напряжено до предела. Он не слышал Калугина. Весь его мир сузился до хаоса звуков в акустическом эфире. Сквозь привычный гул двигателей, шипение гидравлики, скрежет корпуса о случайные выступы, неизбежный на первом проходе, прорывалось нечто иное. Странные, ритмичные всплески. Низкие, гулкие, словно удары огромного сердца земли. Они нарастали, сливались, создавая резонанс, от которого вибрировали переборки.
Это не было похоже на геоакустику разломов или движение пластов. Это напоминало… голос. Монотонный, нечеловеческий, но слишком ритмичный, слишком *осмысленный* в своей пугающей регулярности. Словно гигантский подземный эхолот бил в ответ на их вторжение, отмечая их присутствие в своих владениях.
— Шум… — наконец выдохнул Пес, с трудом отрываясь от звукового кошмара. — Сильный шум. Неизвестного происхождения. С юго-запада. Резонирует с корпусом. Я…
Он не успел договорить.
УДАР!
Было ощущение, будто гигантский кузнец ударил кувалдой по корпусу лодки. Всё внутри взревело, завизжало, задрожало. Лодку швырнуло в сторону, Калугина и Мурадяна вырвало из кресел. Пес ударился головой о пульт. Основное освещение погасло, погрузив отсек в почти полную тьму. Через долю секунды зажглись тусклые красные аварийные лампы, окрасив всё в цвет крови и тревоги. И сквозь гул аварийной сирены, взвывшей как раненый зверь, пронзил душу леденящий звук — протяжный, скрежещущий визг металла, скользящего и рвущегося о камень. Казалось, сам корпус воет от боли.
— Что за чёрт?! — рявкнул Калугин, отталкиваясь от переборки и бросаясь к пульту. Его лицо было искажено яростью и ужасом. — Доклад! Мгновенно!
— Впёрлись в выступ! — закричал Мурадян, уже силясь дотянуться до рычагов управления своего пульта. Его голос сорвался. — Справа по борту! Не по курсу! Он… он как клык! Гидролокатор его не увидел! Порода какая-то аномально плотная!
Лодку, зацепившуюся кормой, начало разворачивать в тесном проходе. Раздался ещё один жуткий скрежет, и один из кормовых винтов встал — заклинило или срезало вал. Система стабилизации завыла тревогой. Попытка дать ход вперед только усугубила положение — лодка еще сильнее впивалась в скальный "клык". Подъём был невозможен — над ними висело как минимум пятьдесят метров монолитного известняка. Пульсирующая красная лампочка "ПРОБОИНА" зажглась на пульте Калугина. В отсеке запахло гарью и сыростью затопления.
— Тягу на реверс! Полную! — скомандовал Калугин, хрипя. Его руки летали по переключателям. — Мурадян, дуй в балласт! Создай отрицательную плавучесть! Оторвем корму! Пес, связь с базой! Срочно!
Пес, вытирая кровь со лба, впился пальцами в клавиши передатчика. Эфир ревел. Тот самый ритмичный гул, который он слышал, теперь заполнил все частоты, заглушая любые попытки связи. Это был не просто шум — это была звуковая стена.
— Сигнал… не пробить! — закричал он, отчаянно крутя ручку настройки. — Сплошной радиошум! Эта… эта резонансная хрень! Она глушит всё!
На поверхности. Время: + 2 минуты после удара.
На посту связи инженер вскочил с места, как ужаленный. Его лицо побелело под каплями дождя, стекавшими с козырька будки.
— Пропал сигнал! — его голос дрожал. — Нет данных! Ни по акустике, ни по кабелю связи! Всё… всё молчит! Только фон, дикий фон!
Соколов медленно повернулся от воды. Его лицо, всегда жесткое, сейчас стало каменным. Ни тени паники. Только ледяная ясность и тяжесть ответственности, сдавившая грудь.
— Засели, — констатировал он ровным, страшным в своей бесстрастности голосом. — Бей тревогу по всем постам. Готовь шлюзовую группу и водолазов. Включай аварийный локатор. Жди.
— Товарищ контр-адмирал! — в голосе инженера звучал ужас. — Они… они могут задохнуться! Если повреждены системы… Если течь…
— Нет, — тихо, но так, что слово прозвучало как приговор, сказал Соколов. Он снова посмотрел на воду, будто пытаясь увидеть сквозь толщу то, что происходило там, внизу. — Если Калугин жив… он всплывёт. Он знает, как выживать. А если нет… — Соколов медленно обернулся, и его взгляд, холодный и неумолимый, впился в инженера. — …то это будет последний проект на вашей совести, товарищ инженер. И на моей. Готовьте группы. Ждем. И молитесь, если умеете.