Но никто, абсолютно никто не знал правды. Даже водовозы на пятитонных бортовых «ЗИСах», что раз в неделю приезжали «забрать техническую воду», а на самом деле привозили замаскированные под бочки грузы, возвращались молчаливые и бледные. На расспросы лишь отводили глаза и бормотали: «Там… не наше дело. И не ваше».
Правда была фантастичнее любых слухов. Это был Объект № 12 по сверхсекретному «Проекту 741». Не просто испытательный полигон, как на Волге, а первая полноценная, глубоко замаскированная база для запуска, обслуживания и базирования подземных лодок нового поколения — серии «К». Сердце формирующейся сети. Линия стартовала здесь, в Краснопавловке, где геологи ещё довоенной экспедиции НКВД, а позже — МГБ, обнаружили уникальный карстовый ход — древнюю, заполненную водой трещину в гранитном основании Донецкого кряжа. Его укрепили бетонными тюбингами, создав искусственный тоннель-канал.
Отсюда сеть расходилась, как щупальца спрута: на север — к Полтаве и Днепру; на восток — вглубь Донбасса; на юг — по слухам, бродившим среди геологов-заключенных, к азовским солончакам. И самое главное, самое ценное — ответвление на северо-запад, в сторону… Москвы. Путь длиной в сотни километров под землей.
Инженерный зал Объекта № 12. Глубина 64 метра.
Гул здесь был иным, нежели на волжской базе. Не воем ветра и шумом открытой воды, а низким, мощным, всепроникающим гудением гигантских насосов, качающих воду в систему охлаждения и шлюзов. Воздух был тяжелым, насыщенным запахом машинного масла, озона, бетонной пыли и вечной сырости подземелья. Яркий, режущий свет прожекторов выхватывал из полумрака бетонные своды, стальные балки, паутину трубопроводов и кабелей. В центре зала, как жерло гигантского орудия, зиял круглый шлюз, заполненный черной, маслянистой водой. Над ним, закрепленная мощными захватами, висела лодка.
К-03. Семнадцать метров в длину, она была уже не угловатым прототипом, а обтекаемым, хищным стальным скатом. Ее корпус, покрытый матово-черным составом, поглощающим звук и свет, казался живым в мерцании ламп.
Капитан 1-го ранга Виктор Калугин, опираясь на перила смотровой площадки, изучал корабль перед рейсом. Его лицо, обветренное и жесткое, хранило следы шрама от той аварии на Волге — тонкая белая линия пересекала левую скулу. В глазах, привыкших к темноте, читалась сосредоточенная усталость командира, который слишком много видел под землей. Рядом с ним, в белом халате поверх комбинезона, стоял старший механик базы.
— Давление в магистралях стабильное, товарищ капитан, — докладывал механик, сверяясь с приборной панелью на стене. Голос его гулко отражался от бетона. — Температура забортной воды в шлюзе: девять градусов. Уровень азота в дыхательных смесях камер — в пределах нормы. Аппаратура связи и навигации под закачкой инертным газом. Герметичность — стопроцентная.
— Бортовая связь на маршруте? — спросил Калугин, не отрывая взгляда от темной воды, где угадывались очертания лодки.
— Через подземные ретрансляторы на участке «Грибова балка», до отметки 52 километра. Дальше… — механик помялся, — только короткие окна связи в зонах естественных разломов, где сигнал может «пробить». Основная надежда — на выходной приёмник в Белгороде. Если всё пойдет по плану.
Калугин молча кивнул. План. Это слово звучало здесь почти кощунственно. Под землей планы имели свойство рассыпаться как карточный домик. Он повернулся и направился к узкому трапу, ведущему в открытый верхний люк К-03.
С ним были двое новых членов экипажа. Лейтенант Елена Андреева, радистка. Переведена с Северного флота, с подлодки «Щ-310». Худощавая, с коротко остриженными темными волосами и цепким, изучающим взглядом серых глаз. Она несла тяжелый чемодан с радиоаппаратурой. И старшина 1-й статьи Николай Ткач, «водитель» гидравлической группы — коренастый, молчаливый уралец с руками кузнеца, отвечавший за управление движителями и стабилизацию. На них лежала тяжесть неизвестности новичков.
Старый радист, Пес (Михаил Соболев), остался на базе. Глухота и слепота, прогрессирующие после того злосчастного удара и гула в волжском тоннеле, не позволяли ему больше служить оператором связи на борту. Но его уникальный слух к «аномалиям» был по-прежнему ценен. Он сидел в звукоизолированной будке акустического контроля, его лицо, изборожденное морщинами, было напряжено, наушники без резинок плотно прижаты к скулам. Он слушал тишину подземелья не через уши, а через кость, выискивая знакомые, леденящие душу ритмы. Его интуиция была последним рубежом предупреждения.