Волков распахнул доху, наблюдая, как устанавливают радиаторы. Подъехала автоцистерна для заполнения блока раствором.
– Я как инженер должен признать решение удачным, – сказал Ходов, кладя руку на плечо Алексея.
– Не скупитесь, не скупитесь, Василий Васильевич! – подбадривал его Волков. – Не только удачным…
– Я должен признать это техническое решение блестящим и полностью снимающим все возражения… – он закашлялся, – все мои возражения против строительства мола без труб. Я был не прав…
Гале казалось странным, что в голосе Ходова не слышалось привычного скрипа. Он звучал почти взволнованно, и она подумала, что, быть может, Ходов этой нарочитой скрипучестью всегда смирял свою страстность.
– Василий Васильевич! – сказал Алексей. – Если бы не вы, мы ничего бы не придумали. Вы заставили нас искать это техническое решение, и в нужном направлении!
Воздух был наполнен гулом и свистом лопастей. Над полыньями висело около десятка вертолетов. Людей почти не было видно, казалось, что всю тяжелую работу здесь, на льду, выполняют только эти гигантские стрекозы.
Алексей смотрел на ребристый забор и уже представлял себе, что он тянется на тысячи километров на восток – до самого острова Врангеля, славного традициями своих первых жителей, и дальше – к Берингову проливу. Он видел ледяной мол уже законченным.
Часть пятая
Весна
…Ты знаешь будущее. Оно светло, оно прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести…
Глава первая. Весна
По всей земле прошла весна, прошла бегущими с юга волнами. Удивительные синие тени, каких не было зимой, ложились на снег от потемневших деревьев, от фигурки лыжника, от зверя на полянке.
Осели, подтаяли сугробы. В поле до самого окоема – глазурный наст, а по нему тянутся золотые дорожки – пути к яркому, веселому солнцу. Из-под зимнего спуда вырвались ручейки, забили несчетными ключами, зажурчали раньше птиц весенними песнями.
Не сошли снега, а уже прилетели неугомонные грачи – галдят, шумят, сидя на голых ветках.
И шла с юга на север волна загадочного запаха весны, который не могут объяснить ни физики, ни поэты. Втянешь в себя обновленный воздух – и набираешься неведомых сил, а в ушах звенит неумолчный зов.
Идет еще одна волна весны и смахивает прочь с проснувшихся полей скучный их белый покров. Деловито чернеет влажная земля, и свежей травкой одевается луг.
Постоят в золотисто-зеленой дымке леса – и вдруг белыми взрывами начнут распускаться там и тут первые яблони или кусты черемухи, пьянящие, горькие, нежные.
А порой цветут уже сады на крутом берегу, но все еще спит скованная льдом река. Только вместе с холодным, словно от цветенья черемухи остывшим ветром, придет запоздалый ледоход. Берега тогда полны народу: мальчишки и старики, девушки и парни…
Идут широкой массой льдины, едва втиснулись меж берегов: то гладкие, еще белые, то уже пористые, почти без снега. Плывут, натыкаясь одна на другую или образуя разводья и прогалины. Вот ползет мимо кусок санной дороги с рыжей колеей. Откуда только добралась она сюда? Лежит на одной льдине бревно, а на другой стоит – и ахнул весь народ! – продрогшая собака с поджатым хвостом. Пойдут, пожалуй, прыгать смельчаки с льдины на льдину, а другие сядут в лодку, чтобы спасти и смельчаков, и незадачливого пса.
Лед идет. Ледоход!
Вскрывались одна за другой реки. На север шла волна весны.
Но не начинался желанный ледоход в Проливах, отгороженных от Полярного моря ледяным молом.
Как зимой, простирались нетронутые льды, стояли спокойные, не испещренные торосами, не сдвинутые ветром.
Для Гали Волковой эта полярная весна была порой, когда впервые делили они с Алексеем и самое большое счастье, и самое глубокое горе.
Недавно заметила она у Алеши прядь седых волос. Галя благоговейно прикоснулась тогда к этой пряди губами.
Она полюбила человека, дерзнувшего замахнуться на полярную стихию, она полюбила героя, великана, а бережно держала на коленях голову на миг уснувшего, исхудавшего неудачника. Тяжелые веки Алеши были совсем синие, щеки запавшие, колючие. И этот человек, совсем уже не герой и не великан, был для Гали дороже всех на свете. Прикасаясь кончиками пальцев к его спутанным волосам, она испытывала щемящее чувство счастья и жалости.
Галя видела через иллюминатор, как прошел по палубе Ходов, сгорбясь, положив на поясницу левую руку. И ему нелегко! И он не спит светлыми ночами, все горько смотрит на мертвые, белые и безмолвные льды, словно лежащие не на море, а на твердой земле.
Двадцать дней назад уже должны бы вскрыться льды в прибрежной, отгороженной части мола. В прошлые годы в такое время ветры уносили береговой припай, открывали кораблям путь. А сейчас море стоит все такое же, как и зимой, словно не чувствуя тепла весны, солнца, тепла Нордкапского течения, на которое так надеялся Алеша, в которое верил сам дядя Саша.
Виктор Омулев вдруг заговорил вчера с Галей в забытом уже им тоне. Острил о необычайной «лаборатории с тысячекилометровым стендом», изучающей баланс тепла Карского моря. Усмехаясь, он говорил, что никогда еще не обогащалась так географическая наука, как ныне, и звал Галю перебираться на материи, где придется теперь разведывать трассу для железной дороги к Голым скалам, поскольку транспорт к горнорудным районам Заполярья все же необходим. Он вздыхал о прошлом, когда открывали они с Галей эти районы и когда никто не стоял между ними.
Жестокий и бестактный человек! У него хватило еще духу сказать, что опытный мол в Карском море всего лишь эксперимент, который одинаково ценен, дал он результат или нет!
Дверь осторожно открылась. Появилось заросшее щетиной лицо радиста Ивана Гурьяновича. Сам он, худой, неуклюжий, казалось, качался от усталости на своих длинных ногах. Галя знала, что он бессменно, никому не уступая, держал связь с Росовым, сменившим атомный лайнер на тихоходную летающую лодку, чтобы вести столь важную сейчас ледовую разведку.
«Будить?» – одними глазами спросила Галя.
Радист мрачно кивнул. Галя сняла с Алешиной головы руку, он тотчас проснулся и сел, стремясь прийти в себя.
– Вскрылись льды, – сказал радист.
– Где? Где? – Алексей крепко сжал Галину руку.
– Севернее мола вскрылись… Куда севернее! Около мыса Желания.
Около мыса Желания! Какая ирония! Когда-то Баренц назвал так северную оконечность Новой Земли в знак своего страстного стремления пробиться через льды. У Алексея, у Гали, у Ходова, у всех моряков и строителей ледяного мола было одно желание, чтобы лед вскрылся не на севере, в далеком море, а у берегов, защищенных теперь с севера молом.
Однако природа поступила по-своему.
Перечитывая донесения Росова, Алексей упрямо думал: «Какой это Росов?» Но не мог вспомнить, хотя и летел с ним когда-то на Север.
Галя наносила на карту замеченные Росовым изменения.
«В открытом море, в голомяне нет льдов, – думала Галя. – Еще Ломоносов писал об этом. Вот где проявляет себя атлантическое тепло, что по глубокому дну подкрадывается в море с севера. Наверное, Росов, глядя сверху на чистую воду, думал, что вот бы сюда и двинуться теперь прибрежным льдам, а мол не пускает». – И Галя украдкой взглянула на Алексея.
Радист ушел. Алексей сидел, оглушенный известием. Теперь было совершенно ясно, что мол не дает вскрываться льдам в отгороженной части моря, ветры не могут оторвать стоящие у берегов ледяные поля. Как торжествует сейчас профессор Сметанкин в Москве! Да и Федор, строивший мол вместе со всеми, пожалуй, все-таки может напомнить о своей правоте.
Алексей посмотрел на сосредоточенную Галю. Черный локон спадал с ее лба на карту.