Во время одного из полетов пришло известие о прорыве ледяного мола. Вслед за тем была получена радиограмма от капитана Терехова, просившего Росова немедленно доставить в Москву тяжело больного начальника строительства Ходова. Едва Росов изменил курс, чтобы лететь к ледоколу Терехова, как принята была еще одна радиограмма за подписью самого Ходова. Он требовал, чтобы летающая лодка включилась в поиски, быть может, унесенных на льдине Карцева, Петрова, Денисюка и Омулева.
Росов показал Маше обе радиограммы. Она вспомнила портрет Карцева, который рассматривала когда-то в журнале, подумала о бородатом океанологе Петрове – они недавно летели вместе из Москвы, – потом она попыталась представить себе Ходова, отказавшегося от помощи, чтобы помочь тем спасению других людей.
– Лодка идет на поиски. К сожалению, высадить не могу, – сказал Росов, глядя в сторону.
– Зачем же? Я сама была бы рада помочь, – бледная, взволнованная Маша вопросительно смотрела на летчика.
Росов пожал плечами:
– Разве что штурману помочь… наблюдать за экраном радиолокатора. С гидромонитора ничего металлического в море не обнаружили. Может быть, вам посчастливится. – И он ушел в кабину пилотов.
Летающая лодка стала снижаться. Маша подошла к молчаливому, сосредоточенному штурману, совсем не похожему сейчас на добродушного Портоса, и вызвалась нести вахту перед экраном радиолокатора.
Только с ее выдержкой и привычкой к наблюдениям можно было высидеть с неослабным вниманием около экрана все время, пока Росов зигзагами прочесывал море.
Маша первая заметила сигнал на экране: ей показалось, что на его ровной матовой поверхности появилась мерцающая точка. Штурман тотчас сориентировался и предложил Росову изменить курс.
Точка на экране становилась все отчетливее. Штурман возился с приборами, старался дать увеличение. Изображение на экране должно было стать таким, словно предмет наблюдают в бинокль. По экрану мчались искрящиеся полосы, он порозовел. То в углу, то в середине на нем что-то мерцало. Маша различала теперь уже несколько точек. Они постепенно росли, туманные, становились все отчетливее, сливались в какой-то рисунок.
– Радиаторы! – воскликнула изумленная Маша.
– И впрямь радиаторы, – подтвердил примостившийся около экрана Костя.
Росов пошел на снижение.
Костя и Маша перебежали в кабину с куполом, рассчитывая увидеть людей на куске ледяного мола. Свободное ото льдов море было покрыто геометрической сеткой, словно заштриховано, и лишь кое-где виднелись белые пятнышки льдин.
– Волны, – кратко пояснил Костя.
Скоро сетка исчезла. Лодка шла круто вниз. Теперь уже были видны огромные волны.
– Заденешь такую за гребешок – каюк, – сказал Костя.
– А если понадобится сесть? – спросила Маша.
– Когда волнение больше двух-трех баллов – посадка запрещается, – строго ответил недавний авиалихач, в свое время переданный Росову на перевоспитание.
Волны действительно были гибельные. Лодка накренилась. Росов делал вираж. Он, очевидно, заметил льдину, которую искал. Вот она, криво взлетающая на хребты! Маша всматривалась в ее белую поверхность.
– Нет людей, – сказал Костя. – Одни радиаторы на льдине…
Маша снова пришла к штурману.
Он радировал на гидромонитор о найденных радиаторах.
«Неужели это все, что осталось от людей?» – тревожно думала Маша, до боли в глазах всматриваясь в экран.
И ей еще раз посчастливилось. Она заметила точку, которая в тот же миг исчезла. Штурман ничего не видел и сомневался. Но Маша настаивала. Опыт тонкого наблюдателя помог ей.
– Вижу, – снова уверенно сказала она. Штурман дал увеличение.
Действительно, на экране что-то появлялось и исчезало.
– Словно сигналы, – неуверенно сказала Маша.
– Нет у них такой аппаратуры, – отмахнулся штурман. – Должно быть, еще один кусок мола.
– Будто тире и точки, – настаивала Маша. – Жаль, не знаю азбуки Морзе.
– Арамису она известна, – отозвался Мамед. – Позвольте проявить свои познания. – Подойдя к экрану, он стал всматриваться.
– Помехи! – не верил штурман. – Не будет металлический предмет появляться и исчезать.
– Тире и точки? – переспросил Мамед. – Тогда можно прочесть слово.
– Какое слово?
– «Мол».
– Мол! Только они могут сигнализировать! И знаете как? Проволокой. Мне при некоторых опытах приходилось этим пользоваться.
Штурман уже не спорил: он лихорадочно вычислял новый курс, на который должна была лечь лодка. Снова Росов пошел на снижение и скоро на бреющем полете помчался над самыми волнами.
– Ой, не зацепи гребешок! – предупреждал командира Костя в особо опасные мгновения.
– Знаю, – отрезал напряженный Росов.
Он увидел на льдине людей и сделал над ними круг.
Костя и Аубеков сбросили резиновую лодку. Маша никого не рассмотрела как следует. Кажется, их было двое, они лежали на льдине.
– Вот он, металлический штырь, – указал штурман на экран, – теперь на него будем нацеливаться.
На экране Маша отчетливо видела штырь сброшенной резиновой лодки.
– Переберутся ли они в нее? – беспокоилась Маша. Штурман связался с капитаном гидромонитора.
– Прошу прощения, Федор Иванович, – сказал штурман. – С вами хочет переговорить наш командир.
Командир лодки подошел к микрофону. Маша стояла с ним рядом. Росов доложил о найденных людях, о сброшенной им резиновой лодке.
– Шторм баллов девять-десять, – говорил он. – В лодке долго не продержаться.
– Корабль сможет подойти лишь через несколько часов. Наши вертолеты на далекой базе, к вам не долетят.
– Не долетят, – подтвердил Росов.
– Спешу на помощь, – сказал Терехов. Связь оборвалась.
Росов приказал Косте держаться вблизи замеченных льдин и позвал Машу в заднюю кабину. Почти испуганная видом летчика, его мрачным, решительным лицом с глубокими складками у губ, Маша пошла за ним.
– Вот что, Маша, – сказал он, впервые назвав ее так после злосчастной прогулки в Голых скалах. – Несколько часов людям в лодчонке не выдержать. Людей с лодчонки надо бы снять.
– Но как? – ужаснулась Маша. – Разве вы сумеете это сделать?
– Был на севере один такой летчик, который мог. Еще во время войны. Шлюпка в море оказалась. Женщины и ребятишки с потопленного корабля. Шторм был такой же, как сегодня. Он их спас.
– А вы?
– Попробовал бы, если…
– Что?
– Если бы вас не было.
– Как вам не стыдно!
– Рисковать собой, своим экипажем могу, но вами…
– Мной?
– Видным ученым, женщиной… любимой…
– Как вы сказали?
– Вами, Маша, рисковать не могу.
– Росов, вам я могла бы вверить свою жизнь.
– На эту минуту? – испытующе спросил Росов. Маша замотала головой, глаза ее наполнились слезами.
– Нет, Дмитрий, не только на эту минуту.
– Тогда… коли так… – Росов неожиданно схватил слабо сопротивляющуюся Машу в объятия, крепко поцеловал и, оставив ее, смущенную, растерявшуюся, прошел в кабину. – Иду на посадку! – крикнул он счастливым голосом своим «мушкетерам».
Летчики только переглянулись между собой. Потом Костя, словно слова командира наконец дошли до него, схватился за голову.
– Тебе, лихачу, наука будет, – заметил Мамед. Штурман спокойно радировал о происходящем на гидромонитор. Маша пришла к летчикам. Она хотела быть с ними.
– Прошу вернуться, – сказал ей Аубеков, подавая пробковый пояс. – Я сейчас открою там купол.
Маша все поняла и молча подчинилась. Пол накренился под ногами у Маши. Одно крыло лодки опустилось ниже горизонта, другое смотрело в облака. Росов разворачивал машину. Маша почувствовала резкое уменьшение веса, как в скоростном лифте. Лодка шла круто вниз. Маше стало страшно. Она не могла зажмуриться, и близкие, пугающие волны были у нее прямо перед глазами. Косматые, гигантские, они неслись на Машу, грозя ударить лодку, разломать на части. Они, показалось Маше, походили на железнодорожные насыпи, сорвавшиеся с места.