— И ты больше не хочешь быть вместе с папой.
— Кэл! — возмутилась мама. — Почему ты говоришь такие вещи? Я люблю твоего отца.
И я знаю, что она имела в виду то, что сказала. Она никогда не переставала любить его. Но я не могу забыть через что пришлось пройти нам с Коулом: два года ссор, которые развели их в разные стороны. Как только она начали отдаляться друг от друга уже ничто не могло заполнить образовавшуюся пропасть. Поэтому, когда мой отец переехал на другой конец города, и между ними вместо воображаемой пропасти пролегла настоящая, меня это нисколько не удивило.
Но для моего брата все было несколько иначе. Он стал еще более угрюмым и замкнутым. А затем это футбольное фиаско. Оба события не прошли для него бесследно — он навсегда изменился.
Но все это произошло не в этом мире, напоминаю я себе. То, что случилось, оказалось во сто крат хуже. Трагедия, которую не исправить.
— А если бы с Коулом ничего не случилось? — спрашиваю я. — Вы с папой по-прежнему были бы вместе?
Мама вздыхает.
— О, Кэл, я не знаю, — признается она. — Я просто знаю, что случилось, то что случилось, и мы с отцом партнеры. Вот так вот все просто. Теперь мы не можем позволить себе думать ни о чем другом.
В ее словах есть смысл. Но я не знаю, что сказать. Потому что, как бы сильно не старался, я не чувствую себя частью этой трагичной семейной истории. Мне по-прежнему все это кажется сном, и я надеюсь, что проснусь в любую секунду. Поэтому несмотря на то что, я вроде как должен потянуться к матери, обнять ее или хотя бы взять за руку, я просто сижу рядом как истукан.
Внезапно она поворачивается, и я вижу, что она готова расплакаться.
— Ты поэтому сделал это? — спрашивает она.
— Сделал что? — пытаюсь понять я ее вопрос.
Мама задыхается. Она не в состоянии озвучить свою мысль.
— Пытался покончить с собой, — в итоге удается выдавить ей.
Ах вот оно что. Она по-прежнему считает, что я намеренно прыгнул в водопад. Вот почему мама так расстроена — она решила, что я такой же, как ее брат — дядя Бад.
— Мам, слушай, — медленно начинаю я. — Я не прыгал, клянусь. Я бы никогда...
Она не дает мне закончить.
— Мы с твоим отцом понимаем, что последние пару лет все было непросто, дорогой. Мы знаем, что ты злишься и расстроен. И поэтому мы пытались тебе помочь. Но вместо того, чтобы попытаться помочь себе самому, тебя интересовали только игры, да как что-нибудь где-нибудь сломать.
Это просто смешно.
— А чего вы ожидали? — протестую я. — Мне было всего восемь, когда я устроил тот пожар. Я тогда даже не понимал, что происходит.
— Я говорю не о том инциденте с гаражом, Кэл, и ты прекрасно это понимаешь. Я имею в виду последние два года и твои сеансы у доктора Моррисон.
— Доктора...какого доктора?
Мама мгновенно выходит из себя.
— Видишь, вот что я имею в виду! Ты два года регулярно посещал сеансы у этой женщины и все равно стараешься обратить все в шутку. А она очень искренне переживает за тебя. Она считает, что ты винишь себя в том, что случилось с Коулом, и что с того происшествия ты стараешься вести себя так, как вел себя он, чтобы как-то загладить случившееся. И мы с твоим отцом с ней согласны.
Я хочу объяснить, что не имею ни малейшего понятия кто такая эта доктор Моррисон, и что последний человек, чье поведение я буду копировать — это Коул.
Черт, даже не знаю с чего начать. Что-то подсказывает мне, что если я сейчас прерву маму, то все окончательно испорчу.
— Ты разве не помнишь, как ненавидел спорт? — спрашивает она. — Когда ты был маленький, ты ненавидел все спортивные игры. У тебя не получалось ловить мячи, ты даже не хотел пытаться. Оказывается, у тебя был скрытый талант к спорту. И мы так гордимся тем, чего ты смог достичь за последние два года. Очень гордимся. Но ты делаешь все это из неправильных побуждений, Кэл. Ты должен делать все только ради себя, а не потому что ощущаешь вину из-за того, что приключилось с Коулом. Ты ничего не мог поделать. Ничего. Ты же знаешь, каким был твой брат. Он был бесстрашным, сорвиголовой. Он бы тебя все равно не послушал. А жестокость, выпивка, лихачество не делают тебя больше похожим на брата. Этим ты только причиняешь боль семье. Это должно прекратиться. Иначе в итоге ты окажешься в тюрьме, — маму начинает трясти. — Или случится непоправимое...
— Мам, ну серьезно.
— Я не могу потерять и тебя тоже, Кэл! — выпаливает она. — Просто не могу! — по ее щекам катятся слезы. Странно, но они напоминают мне о водопаде — текут так же безостановочно, пока она не достает платок из рукава свитера и не вытирает их.
— Ма, я правда не пытался свести счеты с жизнью, — хрипло говорю я. — Клянусь, что нет. Я бы никогда не поступил так с тобой.
Но все остальное, сказанное ею, так и остается висеть в воздухе между нами — то что я вынуждаю семью страдать еще больше, чем она и без того страдает.
Правда, я не помню, чтобы делал что-то ужасное, как и доктора Моррисон. Мама боится, что я окажусь за решеткой или еще что похуже? Но это же бред!
Тут я вспоминаю о пистоле в ящике моего стола и о пачке с деньгами. Понятия не имею куда они делись. Зато в шкафу стоит ящик ворованного виски, который я туда лично упрятал.
А сегодня я даже ударил человека, возможно, даже серьезно ранил его, просто потому что у него язык без костей. И правда заключается в том, что мне от этого стало хорошо.
Так кто же я?
— Ешь бутерброд, — напоминает мне мама о еде. — Иначе остынет. — Она встает и не сказав мне больше ни слова выходит из комнаты, закрыв за собой дверь.
И вскоре я слышу, как она плачет в своей комнате.
ГЛАВА 13
Рано утром в пятницу у отца совещание, поэтому встав, я говорю, что сам доберусь до школы. Родители не против. Я рад, потому что не думаю, что у меня получилось бы поболтать с мамой этим утром, или, что еще хуже, вытерпеть поездку до города в полной тишине. К счастью день солнечный, хотя на улице и прохладно. Пока я иду по мосту, дует такой кусачий ветер, что у меня даже уши болят. Я стараюсь смотреть строго вперед.
Такое облегчение оказаться в северной части города, оставив ущелье позади. Прямо над головой пролетает стайка гусей, гогочущих от восторга, что они совершают эпичное путешествие на юг.
Будь у меня крылья, я бы всерьез задумался, не присоединиться ли к ним.
Сегодня надо поговорить с Брайсом, принимаю я решение, когда стая гусей скрывается за ветвями деревьев. У обычно кроткого парня должна быть довольно веская причина, чтобы набрасываться на человека, не говоря уже о его когда-то лучшем друге. И какой бы ни была эта причина, она наверняка объяснит, что тут недавно произошло.
Так что, вражда враждой, а я все равно попытаюсь, как минимум, получить от него парочку ответов. Я стал думать о том, что могло бы растопить лед между почти-жертвой и ее почти-убийцей.
— Здарова, чел, чо задумал?
Не то.
— Привет, Брайс. У меня сложилось впечатление, что ты на меня злишься.
Не то.
— Йоу, братело, я на счет подушки…
Не то, не то, не то.
Мне так и не удалось придумать ничего подходящего, хотя впереди уже замаячило здание школы. Услышав первый звонок, я понял, что опаздываю и последний квартал мне пришлось преодолеть бегом. Ногам определенно лучше, как я понимаю. Тело человека — удивительная машина, должен признать, автоматически чинит само себя, без всяких инструкций и сторонней помощи. Кроме случаев, когда человек сильно пострадал. Или, когда ситуация совсем безнадежная.
По этому вопросу, я пришел к заключению, что мой мозг или временно сломан, или в полном порядке. В любом случае, мир вокруг меня не станет таким, каким я его помню. Так что нет смысла волновать родителей или, что еще хуже, привлекать врачей. Нет, докторов точно не надо. В мозгу вспыхнули образы того, как будет проводится операция на мозге: с головы снимут скальп, выпилят в черепе отверстие, как в фонарике из тыквы; а затем хирург начнет копаться там своими острыми инструментами. Чувствуете что-то? Что вы видите? Какие запахи ощущаете? Нетушки, спасибо. Пока перед глазами не начнут плясать феечки и единороги, я пас.