— Да и ты тоже не альбинос,… красавчик, — хмыкнула Вероника, — рассказывай, в чем дело.
— Давай отойдем подальше и присядем на скамейку, а то тут дети бегают, шумят все время. Пошли по дорожке.
— Ну, колись, я не для прогулок сюда пришла, — дойдя до пустовавшей скамейки на одной из безлюдных аллей, грубо сказала вдова.
— Меня вчера к себе следователь вызывал. Вопросы разные задавал.
— И что? — насторожилась Вероника и присела на край деревянной скамейки, не отрывая взгляда от своего собеседника.
— Спрашивал меня, чем я занимался и где был последние две недели, — спокойно ответил любовник, глядя себе в ноги.
— Что ты ему ответил?
— Что был в Имагинере. Я ведь официально не пересекал границу, моего имени в базе данных пограничников нет. Следователь это знает, вот и спрашивает. Он, я уверен, уже проверил игостиницу и ему ответили, что я действительно был там.
— А когда ты там был?
— У меня есть однояйцовый брат-близнец, — усмехнулся Родриго, — не важно, как я это сделал, важно, что документ остался.
— Как же он тебя так быстро вычислил-то?
— Если наши с тобой снимки есть в желтой прессе, чего удивляться?
— Он, думаешь, догадывается, в чем дело?
— Судя по его вопросам, да. Знаешь, как он мне в глаза заглядывал и проверял, не бегают ли? Проверил — оказалось, не бегают. Будто в душу мне пытался залезть и все самые сокровенные мысли прочитать. Чтобы обмануть человека, лапонька, сначала надо самому поверить в собственную ложь. Меня так просто не расколешь, да и у него нет доказательств, ему нечего предъявить. Смерть твоего мужа пока не проходит как убийство.
— Он тебя как подозреваемого вызывал?
— Нет, пока нет ни подозреваемых, ни свидетелей. Дело-то еще не завели. Пока только проверяют.… Слушай, я ему сказал, что мы с тобой поругались и не виделись две недели — с двадцать третьего июля по четвертое августа. А пятого августа, вечером, я к тебе пришел, мы помирились и снова стали встречаться. Поругались мы, потому что ты заподозрила меня в измене. О смерти твоего мужа я узнал от тебя. Ты мне открыла дверь квартиры, мы стали выяснять отношения, и ты мне сказала, что у тебя погиб муж. Я не сказал тебе, где я был. Нукак? Запомнила?
— Да, с двадцать третьего по четвертое не виделись, пятого ты ко мне пришел и мы помирились. О смерти Мидаса ты узнал от меня. Если хочешь, напиши сценарий — буду реплики заучивать.
— Видимо, придется написать. Он и детализацию звонков получил. Заметил, что я две недели не пользовался мобильником, и спросил почему. Я ему сказал, что сначала думал, что потерял телефон, а через две недели случайно нашел его в кармане грязных джинсов. По-моему, следователь на это не повелся, но надо же было как-то выйти из ситуации. Пытливый этот полицейский, ничего не скажешь. Я, думаешь, почему там не пользовался телефоном? Он бы тогда сразу все понял.
— Он тебя просто так отпустил? Подписку о невыезде не заставил подписать?
— Нет, не заставлял. У него оснований-то нет никаких. Отпустил без лишних слов.
— Раз он за тебя взялся, значит, рано или поздно все выяснит.
— Не будь так уверена, лапонька. Если бы это произошло в Имагинере, он, может, и накопал бы что, но это ведь на Азорских островах случилось. Собрать твердые улики ему будет невероятно сложно, даже если он туда поедет и начнет сам их искать. Концы ушли в воду, в буквальном и в переносном смысле…. А, слушай, полиция может уже прослушивает твою квартиру и телефоны, поэтому следи за базаром. Об этих вещах будем говорить только на улице, подальше от чужих ушей, а то еще не дай бог ляпнешь чего не надо, где не надо, и тогда против тебя будут улики. И против меня тоже.
— Не ребенок, сама все понимаю.
— Какая же ты вдруг покладистая стала, — глядя на невеселое лицо Вероники, в сумраке приобретшее еще более тревожный вид, тихо сказал убийца, — мы с тобой уже столько времени вместе, а я тебя впервые такой вижу. Ты мне так больше нравишься.
— А ты мне такой не нравишься, — хмыкнула молодая вдова и наморщила лоб, — лучше бы не менялся.
— Скажи, а у тебя с этим бизнесменом серьезно? Или так, просто на бабки его разводишь?
— А тебе-то, какая разница?
— Ну, я тебя люблю, поэтому и ревную.
— Раз любишь, потерпишь. Любит, говорит. Тьфу! Раньше ленился признаваться в любви, а сейчас каждые пять минут объясняешься. Неестественно как-то.
— Раньше ты была другой, не так меня заводила, лапонька, а сейчас я просто без ума от тебя, — конспиратор обнял крепко свою любовницу и прижал ее к себе, словно опасаясь, что она попытается убежать. — Ты же не променяешь меня на какого-то дядю с жирным прыщавым задом и большим кошельком? А то я могу психануть, наговорить лишнего следователю и подвести тебя под статью. Ни я, ни ты этого не хотим, правда?