— Потому что у нее зимняя сессия всю неделю, она освободилась только вчера вечером и к собранию в семь утра была не готова. Тем более ее не было в Денвере долгое время.
— Все равно ты не должна была так поступать, — недовольно бурчит ее сестра.
— Милая, — успокаивает ее мой брат, — давай сначала расскажем хорошие новости. А сестре ты сможешь сообщить на завтрашней вечеринке.
— Вечеринке? — спрашиваю я, слегка оживившись, потому что я всегда двумя руками за любую движуху.
— Я не думаю, что тебе это будет интересно, — отвечает мне невеста брата, глядя на меня с презрением.
— Любопытно, — произносит Пристин, поднимая свой стакан и выпрямляясь на стуле.
— Завтра вечером у нас будет зимняя вечеринка, где будет проходить аукцион по продаже произведений искусств из местных галерей и сбор пожертвований для благотворительных организаций города. Вы все, конечно же, приглашены. Мероприятие состоится в нашем доме.
— Благодарю, — отвечаю я, улыбаясь.
— А теперь, — все еще недовольно продолжает Хиллари, — перейдем к моим… точнее, к нашим новостям.
Она хватает Дэвида за руку и взволнованно улыбается.
— Мы определились с датой и местом.
Я не вижу, чтобы кто-то был удивлен этим заявлением, поэтому думаю, что я, все-таки, что-то пропустил из-за своего опоздания. Я делаю глоток и замечаю, что Пристин делает то же самое.
— Так не томите нас. Когда же? — нетерпеливо спрашивает моя мать.
Я честно не особо понимал ее нетерпения, потому что я довольно близок со своими родителями, и не замечал особо, чтобы она ждала скорейшего бракосочетания Дэвида.
— Мы решили, что это произойдет четырнадцатого февраля.
— День святого Валентина? — со смешком переспрашивает Пристин. — Как же это оригинально…
— Между прочим, это самый романтичный день в году, — отвечает ей Хиллари.
— И к тому же, — Пристин ставит стакан на стол, — в Древнем Риме в этот день отмечали пастушеский праздник в честь бога Луперкалия. Мужчины приносили в жертву животных, снимали с них шкуры и хлестали ими своих женщин.
— Пристин! — не выдерживает ее мать.
Она игнорирует ее и пристально смотрит на Дэвида.
— Хочешь, я преподнесу вам козла в качестве свадебного подарка? И тогда ты сможешь отхлестать Хиллари его шкурой во время первой брачной ночи, — она вопросительно двигает бровями, — если, конечно, тебе нравиться пороть женщин.
Я хохочу во весь голос. А ее сестра вскакивает с места, сжав кулаки, ее буквально всю трясет, когда Пристин заканчивает свою речь.
— Как мы вообще можем быть сестрами? — прошипела она сквозь стиснутые зубы.
— Я всегда считала, что меня удочерили, — спокойно отвечает она, прежде чем бросить взгляд на свою мать, — хотя мама до сих пор не признается в этом.
Ее мама встает так резко, что ножки стула со скрежетом едут по деревянному полу.
— Я думаю, будет лучше, если ты…
— Уже испаряюсь, — предугадывает ее слова Пристин, — мне все равно нужно подзаправиться.
После этих слов она разворачивается и уходит.
Выражение лица Хиллари было таким, словно она еле сдерживает слезы. Мой брат наклоняется к ней и что-то шепчет на ухо, но мы не можем слышать что.
— Мне так стыдно за это все, — произносит их мать. — Пристин порой…
— Просто с ней произошли некоторые вещи, — прерывает свою супругу мистер Ингер.
Она смотрит на него такими глазами, будто объясняя, что она совсем не это хотела сказать.
— Что с ней произошло? — интересуюсь я.
Все смотрят на меня так, словно я спросил что-то не то.
— Она тоже была помолвлена, — глубоко вздохнув, произносит мистер Ингер.
Мои брови взметнулись вверх от удивления, и я услышал, что Хиллари шмыгает носом. В тот момент я понял, что она плачет.
— С тех пор, как ее помолвка была расторгнута, она делает все, чтобы такая же ситуация произошла со мной.
ГЛАВА 3
Я снова стою на кухне, глядя на бутылку, стоящую передо мной на столе. Мой стакан снова полон. Я делаю глубокий вздох, пытаюсь собраться, чтобы успокоить свое бешеное сердцебиение. Я реально в бешенстве. Мне до боли обидно. Да, я стерва, но я не собираюсь менять в себе что-то. Я правда не хотела сегодня быть здесь, поэтому единственное, что могла сделать, это накалить ситуацию до предела, чтобы меня попросили уйти.
— Пристин.
Я вздрагиваю, услышав свое имя. Обернувшись, вижу перед собой Чейсена, стоящего в дверях кухни. Его рубашка по-прежнему неправильно застегнута, а его кожаная куртка нараспашку.