— Куда это он намылился? — разгневался Микита. — Когда время придет, я сам позвоню.
— Да он, товарищ подполковник, к тому же еще и приболел.
— Знаю я, чем он там приболел. Ты тоже, лекарь нашелся! Или мне самому приехать и вас обоих вылечить? Пусть он мне завтра с утра перезвонит. — Трубка зачастила короткими гудками.
Но не уловил Николай в голосе Микиты настоящей суровости. Для порядка пошумел командир. «Нет уж, пусть себе Серега валит, если удача ему выпадет. Только бы убрался благополучно», — опять подумал Николай, сам недоумевая, что же так упорно беспокоит его. Он глянул на часы. Неплохо бы сгонять на ужин.
В «кондейке» томилось еще с полдюжины бичуганов, которых следовало покрутить по Матюхинской теме. А потому предстояло оперсоставу вместе с начальником трудиться допоздна. Как догадывался Логинов, подчиненные сейчас тоже по одному «ныряли» перекусить, Отчего не подкрепиться и шефу?
Николай не любил осень за эти глухие, пропитанные сыростью и сонной одурью вечера — унылую иллюстрацию бессмысленности человеческого существования. Он предпочитал либо июньские долгие, едва не по полуночи, закаты, полные служебных и своих, хозяйственных, забот, либо умиротворяющее мерцание снега в звонкой темноте зимней ночи, когда хочется думать только о предстоящей охоте или сочинять стихи. Правда, стихи Николай сочинять не умел и не пытался никогда.
А тут ухе и поселок притих, и возня в отделе какая-то ленивая, второстепенная, и можно бы, плюнув, бросить остатки сегодняшних дел на подчиненных.
Но уйти не давала непонятная тревога, какое-то предчувствие. Будто витало что-то вокруг, а Логинов никак не мог уловить, что. Был он в здешней жизни, как рыба в воде. Но уж если чего-то не понимал, делалось ему неуютно.
Николай чертыхнулся. Не было никаких серьезных причин для беспокойства. Работа, как работа, жизнь, как жизнь. Отъезжая, он включил фары, и «Москвич» заспешил по улице, словно состарившийся жук, ощупывающий дорогу толстыми желтыми усами. Жук прожил долгое, полное забот и опасностей лето, и не за горами был уже заморозок, который упокоит его навсегда. Но даже под конец пути жуку не давали покоя, все гнали и гнали сквозь зябкий, нудный дождь, разъедающий и без того уже потерявший блеск и прочность панцирь. И черта с два светило сегодня жуку скоро добраться до теплой, сухой норки.
Впереди в свете фар возник шлепающий прямо по лужам пацан лет десяти в новеньких, до колен забрызганных грязью джинсах. Николай узнал паренька: родственничек плетется, племяш, сестры Верки оглоед. Носит его по непогоде.
Логинов затормозил, опустил стекло, окликнул мальчишку. Тот, не дожидаясь приглашения, обрадованно полез в кабину.
— Здорово, дядя Коля! Вот хорошо, что ты на колесах!
— Санька, чего бродишь по темноте? — строго осведомился Логинов. — Ишь, грязищи наволок, кто убирать будет?
— Да я со школы.
— Двойки, небось, отрабатывал?
— Не, двоек нету. Я на секцию хожу.
— Чем же занимаешься?
— Каратэ, — гордо ответствовал племяш. — У нас физрук, знаешь, как это дело умеет? Как Ван Дам! — Санька попытался что-то такое изобразить руками и ногами, но ему помешала теснота.
— Сиди спокойно, — приказал Логинов, — а то стекло мне выбьешь.
Но как тут усидишь, когда еще кипит в тоненьких мальчишеских мускулах пружинистая энергия, и хочется козырнуть перед дядей, главным сыщиком района, которого кое-кто крепко побаивается, что и ты не лыком шит.
— Васька такой — р-раз, а я ему — на! Не хотел, но аж по роже получилось.
Васька, такой — брык, а я из пьяной стойки!..
— Поубиваете друг друга, — проворчал Логинов. — Будет вам пьяная стойка. Да и вообще, это уже, кажется, кунг-фу.
Для племянника такие тонкости значения не имели, но Логинов подумал про себя, что неплохо бы взглянуть, чем это там занимается в школе физрук, отставной прапорщик. Пацаны — ладно, а вот научит всякую шпану приемчикам…
— Дядя Коля, — спросил вдруг племяш без перехода, будто весь день этот вопрос вертелся у него на языке, — а когда вы медведя укокошите?
— Какого медведя?
— Людоеда, какого еще? Пацаны гулять побаиваются.
Николаю стала понятна Санькина радость по поводу их встречи.
— Медведь, не медведь, нечего по вечерам шляться, — нравоучительно заметил он.
— Вы бы побыстрей разворачивались, а то он моего Мухтара сожрал. Было бы ружье, я бы его, гада, за Мухтара сам уделал. Но разве у папки допросишься!
— Как так — сожрал? С чего ты взял?
— Да. И Мухтара, и Димкиного Лютого, и Кости Кравцова Шарика, и других еще. А сколько бродячих — вообще никто не знает.