Ксорх, тем временем, уже пожалел о том, что соврал.
Правда заключалась в том, что чем дольше происходило Поглощение, тем больше шанс на отторжение, и вообще на любой неблагоприятный исход.
Впрочем, Айре он об этом он уже не собирался говорить.
Она лишь совсем зря продолжала растирать тело сына, и одновременно подкидывать в огонь очага дурман-траву, в надежде, что это как-то поможет ему.
Поглощение продолжалось настолько небывало долго, что Ксорх успел вздремнуть в углу шалаша. Ему даже успело за это время что-то присниться.
— Ксорх!
Крик вырвал его из приятного непродолжительного сна.
Он подскочил ухватившись за копье.
— Что такое? — рявкнул он в ответ, озираясь.
Айра указывала на сына.
Тот, опирался на руки и непонимающе оглядывался вокруг.
Увидев его глаза, — Ксорх вскинул копье.
— Ты чего? — увидев его жест Айра заслонила собой сына.
— На глаза его посмотри. — холодно ответил Ксорх. Он знал, что надо делать.
— Он. Нормальный. — отчеканила Айра. — Он разговаривает нормально. Ты говорил, что если поглощение неудачно они не разговаривают, — звереют.
Ксорх прищурил глаза.
Врет? Или нет?
А потом Охотник сам услышал голос мальчугана. Разумный, осмысленный голос. Такого не бывает у одержимых.
— Мам, что такое?
Охотник опустил копье. Разумный, — вынес он вердикт.
Тогда что такое, демоны его дери, с глазами мальчишки? Почему они выглядят как два огромных глаза насекомого? И что это за черные точки по всему телу?
Зур’дах проснулся. Приподнялся. Сразу подскочила мама, что-то ему говоря. Но он на это внимания не обращал. Весь мир изменился. Все выглядело по другому, иначе. Пространство перед ним расчертилось на равные прямоугольники, у предметов появилось какое-то необычное свечение. Вдруг он увидел схватившегося за копье Ксорха, от которого исходило острое намерение убить его. Зур’дах теперь чувствовал это совершенно четко и ясно.
— Мам, что такое? — спросил он Айру, которая стала перед ним, загораживая от Охотника. В миг все застыло. И опасность ушла. Ксорх, услышав его голос, почему-то успокоился.
То, что так напугало и Айру и Ксорха, — его глаза, прошло. Глаза Зур’даха по пробуждению были сетчатые, как у некоторых видов насекомых. И мир гоблиненок явно видел иначе, не мог сразу сориентироваться, это было заметно даже со стороны. Но прошло пять минут, — и все исчезло. Глаза стали нормальные, обычные гоблинские.
Ксорх взял его за ладонь, там виднелась пусть расплывчатая, но все же татуировка паука, с толстым пустым кругом, который он держал в лапах.
— Нужно чем-то закрасить, или закрыть. Других признаков как будто нет.
Ксорх заставил мальчика раздеться и осмотрел, проверяя, не появилось ли других признаком на теле.
— Так что теперь не забывайте скрывать это, поняли? И глаза, малец, следи за глазами, если вдруг станут такими как были когда ты пробудился, нужно чтобы никто тебя не видел.
Зур’дах кивнул.
— Носи с собой что-то, в чем сможешь проверить свое отражение.
Мать, кивнула. И со светящимися от счастья глазами, обняла Ксорха и страстно поцеловала на глазах у Зур’даха.
Обычно она так не делала. Мальчик насупился.
— Хорошо, все сделаем как скажешь.
Казалось, после того как мальчишка выжил, Ксорх стал еще мрачнее. Во всяком случае, Зур’дах заметил, — выходил он, несмотря на поцелуй матери, в отвратительном настроении.
Сам Зур’дах пока что ощущал себя лишь разбитым и дико уставшим, и никакой прибавки сил и скорости от Поглощения ядра не замечал.
Была только татуировка, которую нужно скрывать. И глаза, которые, правда, вернулись к нормальности.
В сознании гоблиненок пробыл недолго, через час после того как Ксорх ушел, — он уснул. Перед этим, правда, хорошенько поел. Организм требовал.
В следующее свое пробуждение, Зур’дах стал заметно бодрее. Тело теперь чувствовалось действительно обновленным и отдохнувшим. Он потянулся, и немого с неохотой поднялся с меховой подстилки.
Зрение было как и до Поглощения. Он огляделся. Мамы внутри шалаша не было. Из жилища хотелось срочно выйти, его душный воздух давил в грудь. Хотелось глотнуть свежего воздуха.
Зур’дах осторожно шагнул наружу. Свежий прохладный ветерок приятно щекотал тело. Гоблиненок обвел взглядом жилища зур, и сразу насторожился. Все женщины были внутри.
Он чуть не забыл, что по-прежнему надо опасаться этой безумной Ташки. Неожиданно захотелось пить, и он вернулся в шалаш и хорошенько напился.
В отражении воды, которой был наполнен каменный кувшин, он посмотрел на свои глаза.
Обычные. — подумал он.
Зур’дах прищурил глаза и ощутил как внутри глаз что-то щелкнуло. И внезапно все изменилось. Вернулись полосы в пространстве, снова будто кто — то расчертил все на ровные квадраты, а в отражении, он увидел глаза, — глаза насекомого.
По спине пробежал холодок. Он себя не узнавал. Глаза действительно выглядели жутковато. Но только первых несколько мгновений. Повглядывавшись, — они ему даже понравились.
После этого, гоблиненок обратил внимание, что мир сейчас виделся четче, яснее, и в тоже время будто из него убрали цвета, — все было более тускло. Ушла яркость, зато все тени и тьма стали резче.
Он обернулся посмотреть на пространство внутри шалаша.
И на секунду потерял дар речи. Он смог рассмотреть ворсинки ковра на дальней стене, щербинку на одной из десяток посудинок.
Однако, стоило ему убрать прищур и расслабить глаза, как и полосы, и новое зрение, — все ушло.
Все стало по прежнему. Он вновь заглянул в кувшин. Глаза вернулись к изначальному состоянию.
Теперь ему стало интересно.
На то, чтобы научиться фокусировать и расфокусировать это новое для него зрение, — потребовалось время.
Первый час Зур’дах то и делал, что приближал и отдалял каждый из предметов обстановки шалаша матери.
А затем, после каждого раза, в отражении воды проверял глаза, переключились, или нет?
Оказалось, от такого постоянного напряжения глаза устают. Но, зато, после часа экспериментов внутри шалаша, он научился чувствовать когда глаза изменились, а когда он видит по старому.
Первые мгновения разница почти не ощущалась, но через пару часов, когда он уже успел отдохнуть после первого часа экспериментов, — он почувствовал как именно включаются глаза.
Прищур, и сильное напряжение глаз, вроде того, когда пытаешься пристально всмотреться во что-нибудь. Тогда-то на глазах и вылазила эта злосчастная сетка.
Сам гоблиненок решил, что ему пока еще рано выходить, пока он полностью не освоился с глазами. Ксорх его предупреждал, чтобы он никому ненароком не показал глаза, если они в измененном состоянии.
Но Зур’дах и сам был не настолько мал и глуп, чтобы не понимать таких очевидных вещей.