А он уже остановился у резной деревянной двери, не решаясь взяться за ручку и потянуть за неё. Он снова и снова вспоминал вчерашний день.
Давен взлохматил волосы, собираясь с мыслями, и постучал. Он стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, как подросток. Сразу после того робкого поцелуя Эйрин сбежала от него, и Дав не знал, как посмотрит ей в глаза, что скажет. Не услышав никакого ответа, он медленно приоткрыл дверь. Полоска света, выбившаяся через появившуюся щель, залила тёмный коридор. Дав судорожно вздохнул и сделал шаг. Он уже приготовился отшучиваться, оправдываться, извиняться… Но в комнате никого не было. Давен обессиленно опустился на кровать и обнял подушку, всё ещё пахнущую Эйрин. Он отчего-то сразу понял, что девушка ушла. И необъяснимая боль, появившаяся в груди, собралась в тугой, мешающий дышать комок.
Эйрин прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от воспоминаний, лавиной снёсших всё на своём пути. Стены, так грубо воздвигнутые матерью и охраняющие тот клочок памяти, связанный с Давом – рушились. Голова, казалось, взорвётся и разлетится на сотни осколков. Эйрин не понимала, что происходит: неясные и далёкие образы, кажущиеся выдумкой, обретали очертания, обрастали плотью… И это было больно. Она обхватила себя за плечи, стараясь укрыться от собственных мыслей, но разве от них укроешься? А Давен только и мог что с отчаянием наблюдать, как она покачивается из стороны в сторону, не осмеливаясь ни притронуться к ней, ни назвать по имени.
– Мама, – вдруг раздался детский, но такой строгий голос.
Эйрин обернулась. Сейчас никто не назвал бы Томми невзрачным ребёнком. Его прежде блёклые глаза сияли, наполнившись цветом свежей утренней зелени. Он сжал в маленьком кулачке деревянный листочек и подошёл к ней:
– Мама, хватит вести себя, как маленькая, – он насупил брови, – я же тебе говорил, что он придёт.
Вэн только сейчас заметил мальчика, стоящего рядом с Эйрин. Мальчика, который не раз тянул к нему руки сквозь сон. Мальчика, сжимающего в руке резной листочек.
– Ну, и долго ты так будешь стоять? – пробурчал Томми, глядя на него, вдруг потерявшего всю свою уверенность. – Подойди уже к ней. Взрослые… А ведёте себя, как дети.
Томми не знал, как разрядить обстановку. Он столько лет мечтал об этом дне, а теперь чувствовал себя абсолютно лишним.
Давен наконец сделал шаг вперёд и заключил Эйрин в объятия.
– Стрекоза, – вновь прошептал он, окутанный таким знакомым запахом прелой листвы и полыни, – стрекоза… – и ещё крепче прижал девушку к груди. Эйрин тихонько всхлипнула, вцепившись длинными острыми пальцами в его рубашку. Ей больше не требовалось слов. Тело помнило, как это – прижиматься к этим сильным рукам, закрывающим в своих объятиях от любых напастей. Ей хотелось бы так стоять вечно, но опасно было находиться в пещерах, где продолжали рыскать чужаки, непонятно что высматривающие, да и Томми стоял рядом…
– Дав… – она подняла заплаканное лицо и отстранилась, – Дав, я… – Эйрин не представляла, как сказать ему о том, кто она такая… Сказать, и потерять ещё раз.
– Мама, – нетерпеливо потянул её за рукав платья Томми, – пора. И папа пусть с нами идёт. Он хороший, я знаю.
– Папа? – Давен оглянулся на парнишку и застыл, разглядывая мальчика.
– Папа, – твёрдо повторил Томми, не сводя с него глаз, и Дав поверил. Уже было не важно, как это могло стать возможным.
Давен поднял щуплого мальчугана на руки, прижимаясь носом к ароматной макушке, взял Эйрин за руку и сказал:
— Веди, стрекоза, я тебя больше не отпущу, – и первым направился вглубь пещеры.
***
Ей было лет семь, когда она первый раз обманула маму. Из-за какой-то ерунды, о которой и помнить-то не стоило… Она и не помнила. И только слова мамы тогда так сильно врезались в память, что та, самая первая ложь, стала последней.
– А ты соврала мне. Дважды. За что, мама?
Венди не ответила. Она сверлила взглядом человеческого мужчину, стоящего за спиной у Эйрин. Он твёрдо и прямо смотрел ей прямо в глаза, не позволяя себе отвести взгляда. Почти такой же взгляд, что был у отца Эйрин: честный, упрямый и…
– Ты привела человека в Регстейн, Эйрин. Ты понимаешь, что ты наделала?!