Он схватился за волосы и сполз по стене, издав протяжный жалобный вой. Сердце бешено стучало, качая кровь, вот только конечности всё равно отказывали. Казалось, что проще лечь и умереть. Хотелось лечь и умереть, но Хелингард не желал принимать его.
– Какой ты жалкий, – Венди прошла мимо, сплюнув на землю около него. Стейн даже не обратил на это внимания, он продолжал покачиваться из стороны в сторону, чувствуя, как безумие овладевает им.
В голове его всё мелькали и мелькали картины счастливого прошлого: маленькое чердачное окно и запах тётушкиного хлеба, книга о магии и дерево в саду, наглая обнажённая девчонка на берегу бушующей реки, факелы на стенах пыльных коридоров подземелья, женское тело, распятое на алтаре, чистые синие глаза дочери, трубка с табаком, водопад иссиня-чёрных волос…
– Какой же ты дурак, – она вдруг села рядом, обхватывая его за плечи.
В груди пекло от невысказанной обиды и непролитых слёз. Но это могло подождать. Если чему Венди и научилась за эти двадцать лет одиночества – так это мудрости. В жизни любого наступает момент, когда тишина оказывается важнее всяких слов. И вот сейчас, когда Стейн, по-детски всхлипнув, уткнулся носом в её грудь, словно ища спасения… Внутри что-то дрогнуло. Слёзы застыли на ресницах маленькими льдинками, а сердце начало отогреваться. Она прижалась всем телом к дрожащему мужчине и закрыла глаза. Жрица уступила место девочке, что так отчаянно хотела любви.
***
– Томми, это твоя бабушка.
Эйрин легонько подтолкнула смущённого парнишку к Далии. И без того румяные щёки женщины раскраснелись, стоило только ей услышать слово «бабушка». Она всплеснула руками и громко воскликнула:
– Ой, что вы так, а я и пирог испечь не успела!
Она суетливыми движениями поправила подол передника, тщательно разглаживая складки на нём в радостном беспокойстве.
– Тётушка Лия, – Эйрин улыбнулась. Она снова чувствовала себя дома, а потому ей было спокойно и легко рядом с этими людьми. С людьми, сделавшими для неё больше, чем родной отец.
С отцом она помирилась по настоянию матери – ещё никогда прежде ей не приходилось видеть мольбу и слёзы в глазах мамы, как в тот раз, когда гордая жрица просила у дочери за мужа. Эйрин пришлось согласиться. Она до сих пор помнила тот разговор с тем, кого не видела долгие годы. С тем, кого готова была боготворить. С тем, кто разрушил её жизнь.
– Ри, дочка… – Стейн сделал несколько шагов вперёд. Ей странно было снова видеть эти глаза, переливающиеся янтарём, и коричневую, загорелую кожу массивных ладоней.
Эйрин перекрестила руки, обнимая себя за плечи, будто пытаясь согреться. Тело колотило мелкой дрожью. Ей хотелось быть сейчас не здесь – слишком больно было вспоминать, как среди крови, трупов и запаха железа, бьющего в нос, она увидела отца. Вот и сейчас желудок судорожно сжался, а кончики пальцев закололо, словно ужалило иголочками чертополоха. Тошнота подступила к горлу. С ней бороться было сложно, но Эйрин пока справлялась.
– Да, папа, – только и ответила она, пристально следя за приближением Стейна. В прозрачных голубых глазах не отразилось и тени той боли, что разрывала внутренности.
– Ты должна меня понять, – он стиснул ладони в кулаки. На запястье, рядом с белёсой полоской шрамика, запульсировала синяя жилка.
– Папа, – тихо, стараясь не сорваться, произнесла она, – тебя двадцать лет не было рядом, а потом ты появился живой, с сыном и армией, уничтожившей почти половину моего народа. С армией, убившей моего сына, – горечь встала комом в горле, мешая дышать, – тебя не было рядом, пока я росла, сбегала на поверхность, влюблялась, терпела выходки мамы, растила детей. Тебя не было, когда Крис начал бегать по девочкам, а Томми одиноко сидел в углу, ожидая Агушу. Тебя не было, когда я засыпала в пустой холодной кровати и думала, что со мной что-то не так. А теперь ты появляешься и хочешь, чтобы я тебя поняла?