До конечной в Огикубо поезд проехал за 12 минут пять станций: Син-Накано, Хигаси-Коэндзи… На Огикубо, сменив номер на А877, он отправился обратно. Плохо стало и тем пассажирам.
На конечной работники станции шваброй вытерли пол. И как следствие — пожаловались на сходные симптомы. Самое тяжелое состояние оказалось у помощника начальника станции. Уже на второй остановке после отправления у новых пассажиров проявились симптомы. Только тогда поняли, что с поездом что-то неладно, и прямо там всех высадили, а поезд отправили в депо.
Думаю, на Огикубо село немало людей. Все сидячие места заняты, некоторые ехали стоя. Мы знали, что поезд перед посадкой не проверили, поэтому ждали, когда он вернется уже с номером 877 в 8:53, но с Син-Коэндзи его сняли с маршрута.
Вынеся из вагона двух пассажиров, я взял пальцами полиэтиленовые пакеты и поставил их на платформе. Сделал я это сам. Пакет размером 30 квадратных сантиметров напоминает обычную капельницу. Внутри плескалась жидкость. У меня на руках были белые нейлоновые перчатки. Я всегда надеваю их, когда выхожу на дежурство. Стараясь не касаться мокрых мест, я осторожно поднял пакеты. Вот этим те двое попытались покончить с собой — ничего другого тогда мне в голову не приходило. Нужно отнести в полицию. На багажной сетке я приметил несколько газет. Я взял их, поставил сверху пакеты, приподняв, вынес на платформу и прислонил к колонне. Затем помощник начальника принес белый пакет из супермаркета, вставил в него те два и крепко завязал отверстие. Затем он, видимо, отнес пакет в офис и опустил в мусорное ведро, стоявшее у входа, только мы об этом ничего тогда не знали. Пассажиры начали жаловаться на недомогание, их собрали в офисе. Что пассажиры, что работники — и те и другие не в себе. Уже приехали полицейские и пожарные, они опрашивали пострадавших, но постепенно им тоже стало хуже. Странно. Решили вынести пакет наружу, и полицейские сразу его унесли.
Когда я пошел в офис позвонить, до меня еще не дошло, но уже потекли сопли, и потемнело в глазах. Они пока не болели, но все виделось расплывчато. Будто в глаз попала соринка. Пытаюсь сфокусировать взгляд — больно, аж жуть. Если сидеть, ни на что в особенности не глядя, ничего особенного, а захочешь посмотреть — больно. И вот уже не могу различить лампу дневного света и прочие предметы.
Пошел в туалет, умылся. Затем немного полежал в комнате отдыха. Голова закружилась в 8:55, прилег я примерно в девять. К тому времени я уже знал о странных событиях в других местах. Шумиха вокруг линии Хибия началась раньше нашей. Более того, на Накано-Сакауэ все происходило относительно поздно. К тому времени вокруг царила паника.
Телевизионщики только и успевали запускать в эфир свежие новости.
Мне стало плохо — вышел на улицу. По перекрестку Накано-Сакауэ сновали неотложки, не успевали отвозить пострадавших пассажиров. На всех машин не хватало. Меня, например, пришлось транспортировать на машине полицейских оперативников. Знаете, такая, с проволочной решеткой. В больницу приехали в полдесятого. Шесть работников станции Накано-Сакауэ обратились к врачам, но госпитализировали только двоих, включая меня.
Когда мы приехали в больницу Накано, там уже знали, что причина в зарине. Нас обрабатывали в соответствии с диагнозом: промыли глаза, сразу поставили капельницу. В больничной карте необходимо заполнить имя и адрес, но многие жаловались на глаза и сами заполнить не могли. Зрение не фокусировалось, поэтому писать не получалось.
В больнице я пролежал шесть дней. Горше всего пришлось в первый. Устал, пришел туда как был, в форме, сплошные анализы. Оказался низким уровень холинэстеразы в крови. Месяца за три-четыре кровь обновится, тогда глаза вернутся в прежнее состояние, а пока — зрачки не раскрываются: «сужение зрачков», говорят. Причем у меня дела хуже, чем у остальных. Сужение не проходило вплоть до выписки из больницы. Смотрю на свет — а он совсем не яркий.
Сообщили жене, она сразу примчалась в больницу. Но в тот момент сомнения «буду жить или нет» у меня почти не было. Наивно думал — пустяки. Сознание не потерял. Просто болят глаза и насморк.
А ночью начались кошмары. Лежу на боку — все тело трясет от озноба. Сон это или явь, сам не понимаю, но сознание отчетливое. Хочу нажать на кнопку вызова медсестры, но почему-то не могу. Это оказалось труднее всего. В состоянии кошмара. Дважды за ночь. На минутку проснулся, думаю — нажму, но так и не смог.
Можно радоваться, что все обошлось именно так, а не хуже, — с учетом того, что я непосредственно держал зарин в руках. Может, сыграл свое дело поток воздуха. Пока держал — парами не дышал. Видимо, так. На других станциях те, кто подбирали, погибли. Я человек пьющий, и на работе некоторые считают, что в этом мое счастье. Алкоголь защитил организм от отравления. Сам я, правда, не знаю.
Осознания того, что я в те минуты мог умереть, не было. Глаза действительно болели. Целый день сплю, не в состоянии смотреть телевизор. Ночью — скука, не знаю, чем себя занять. Но это было самое тяжкое. Физическая боль улетучилась в самом начале, о чем я не жалею. 25 марта выписался, до 1 апреля отдохнул дома, затем вернулся на службу. Валяться дома — хуже некуда, работать лучше.
Ненависти к преступникам из «Аум Синрикё» я не чувствовал с самого начала. Честно. Откуда мне знать, чьих рук это дело? Напади кто, начни пинать — можно сразу дать сдачи.
Но постепенно прояснились разные факты, и теперь я считаю: нет им прощения. Да и кто простит тех, кто без всякого разбора метит в жертвы такое огромное количество беззащитных людей. Два наших коллеги лишились жизни. Не знаю, предстань они передо мной, смогу ли сдержаться, чтобы не затащить их куда-нибудь да не отлупить изо всех сил! И если их казнят, это будет справедливо. Сейчас ведутся разговоры об отмене смертной казни, но за все содеянное ими… Ни за что не прощу.
Я подобрал пакеты с зарином просто потому, что находился рядом. Не было бы меня, это сделал бы кто-нибудь другой. Ответственность за свою работу необходимо нести до последнего. Корчить рожи, мол, я тут ни при чем, — не годится.