– Послушайте, но как вы можете быть так уверены? Если мы даже не знаем, на каком языке они говорили!
– Это не имеет никакого отношения к синхронности, – отмахнулся Йеттмар. – Жаль, что мы не смогли записать эту сцену на видеомагнитофон. Дайте-ка минутку подумать! – Тут он прикрыл глаза, а через несколько секунд снова открыл.
– Да. Ясно вижу перед собой эту картину… Человек в кожаном пиджаке говорит что-то и округляет при этом губы. В первой записи, вернее, когда он появился в первый раз, при этом положении губ прозвучал свист, что в целом соответствует положению губ человека, когда он хочет свистнуть. Но во второй раз мы услышали при том же положении губ звуки, которые так произнести невозможно. Понимаете? Это и есть несинхронность!
– И что это, по-твоему, означает? – спросил Миддлтон.
Йеттмар поднял брови.
– У меня только предположение.
– И все-таки? г – Скажем, при первом показе текст был оригинальный… а при втором… гм…
– Ну что при втором?
– Думаю, текст был дублирован.
Мы ошеломлен но посмотрели на Йеттмара. Может быть, именно потому, что его слова казались весьма правдоподобными.
– Да, но зачем? – спросила мисс Хубер охрипшим голосом. Йеттмар снова только поднял брови.
– Может быть, они подозревали, что этот первый разговор, или как его там назвать, никто никогда не сумеет понять.
– И не сумеет, – сказала мисс Хубер. – Это несомненно. Ведь это… гм… точно не человеческая речь.
– Может быть, нам просто неизвестно ничего подобного, – сказала Селия. Хубер покачала головой.
– Дело не в этом. А в звуках. Такие звуки, и в первую очередь эту музыку и свист, невозможно воспроизвести с помощью артикуляционных органов человека. По крайней мере, известных на сегодня артикуляционных органов человека, – уточнила она.
Мне показалось, что мы, пожалуй, немного продвинулись вперед.
– А это, в свою очередь, означает, – подытожил я все сказанное, – что мы получили послание. Неважно, от кого и каким способом. Но послание адресовано нам… И, чтобы мы смогли в нем разобраться, текст дублировали, перевели с одного совершенно непонятного языка на другой непонятный, или лучше сказать – неизвестный… пока неизвестный, но, несомненно, человеческий язык.
– Верно, – сказала Хубер. – Другой язык – человеческий, это ясно.
– Но вот – какой? – почесал в затылке датчанин.
– Египетский, – сказал я. – Древнеегипетский. Фольклорист так и застыл с пальцами на затылке, даже рот раскрыл.
– Древнеегипетский? А я считал, что этот язык никто не знает. По крайней мере, произношение.
– Так оно и есть. Но, зная коптский язык, можно кое-что понять и в древнеегипетском. Правда, Никое?
– Теперь, когда ты это сказал…
– Ас другой стороны – на каком другом языке они могли дублировать?
– Скажем, на английском.
– За тысячу пятьсот лет до новой эры? У мисс Хубер округлились глаза.
– Вы серьезно полагаете, что дублировали тогда?
– Если мы выбираем материалистическое решение – должны были тогда!
Карабинас спрятал лицо в ладонях.
– Я схожу с ума!
– И я тоже, – поддакнул Хальворссон. Осима посмотрел на свои часы и встал.
– У меня уже голова не соображает. Предлагаю перенести наше заседание на завтра. Может быть, за это время произойдет еще что-нибудь. Вы повремените немного с вашим решением, Петер?
Я знал, что кто-нибудь задаст этот вопрос, и уже сформулировал про себя ответ.
– Естественно, – сказал я громко. – До тех пор, пока мы не прольем свет на случившееся… я не буду писать свой доклад.
Каждый из них, покидая мой кабинет, тепло пожал мне руку.
Никогда еще у меня не было такой уверенности, что они – мои друзья.
Я выключил верхний свет и подошел к письменному столу, чтобы перед уходом погасить и настольную лампу, когда за моей спиной раздался голос:
– Меня здесь оставляете?
Я повернулся так стремительно, словно меня ужалила в пятку змея.
В кресле сидела мисс Хубер и улыбалась мне.
Я был так поражен, что только и мог сказать, заикаясь:
– Вы… вы…
– Что я здесь делаю? Я осталась здесь. Похоже, остальные забыли обо мне. Я начал приходить в себя.
– Уфф, ну и напугали же вы меня!
– Вы думали, что это Иму?
– Не буду отрицать, мелькнула такая мысль. Она встала, потянулась и покосилась на меня.
– Вы уже закончили?
– Конечно. Как раз хотел идти домой…
– Только хотели?
Замешательство мое все усиливалось, и я злился на себя: что за муха меня укусила?
– Я полагаю, вы что-то хотите от меня. Она чуть заметно улыбнулась, лукаво и притягательно, отчего у меня в висках застучала кровь.
– Ну это уж слишком двусмысленно. Кажется, нам почти по пути. Дождь давно прошел. Если я вам не помешаю, мы бы могли пойти вместе…
Держась поближе друг к другу, мы пересекли парк, прошли по платановой аллее и свернули на просторную лужайку. Вдали засияли цепочки огней в окнах типовых домов, там, где жил и я.
Мы долго шли молча, хотя я понимал, что неудобно не произнести ни слова. Но так уж вышло, что после смерти Изабеллы я немел, оставаясь наедине с женщиной.
– Вы всегда такой неловкий? – прямо спросила моя спутница, когда мы уже приближались к домам.
– Я не считаю себя неловким, – проговорил я неохотно.
– Вы как будто боитесь меня, – сказала она, и в ее голосе было что-то вызывающее. – Только наука, а женщины – никогда?
И тут внутри у меня что-то взорвалось. Причиной тому были, возможно, события последних часов, воз– можно, ее близость, а может быть, и то, и другое вместе. Словно лопнула сеть, которой оплела мое сердце еще Изабелла.
Неожиданно для самого себя я рассмеялся. И было в моем смехе и немного иронии, и, несомненно, облегчение.
– Почему же, – сказал я. – А вы знаете, кто я такой?
– Конечно, – удивилась она. – Только не вздумайте говорить, что вы головорез и хорошо, что мы, наконец, сейчас вдвоем на темной лужайке.
– Ну, почти. В свое время я был в Сан-Антонио университетским Донжуаном. Никто не умел лучше меня кружить головы девушкам. Из-за этого меня дважды вышибали из пансиона.
Она посмотрела на меня с уважением.
– Ого! Глядя на вас, этого не скажешь.
– Внешность обманчива.
– Вы это серьезно? Раньше я как-то не замечала.
Сам не понимаю, почему я начал рассказывать ей об Изабелле. Когда я поймал себя на этом, было уже поздно идти на попятный.
– А потом я взял и женился. Неожиданно для самого себя. Sic transit gloria mundi1.
Она молчала, и я понял, что она не хочет копаться в моей личной жизни. Как только я назвал имя Изабеллы, она как бы немного отдалилась от меня, даже лицо отвернула.
– Пять лет прошло, как умерла моя жена… Изабелла.
– Простите, – сказала она. – Я не хотела…
– Я знаю. Сам завел разговор… С тех пор я действительно несколько замкнулся в себе, и есть только одно женское лицо, на которое я смотрю с искренним восхищением, причем не один раз за день…
– Селия? – спросила она, и в голосе ее притаилась какая-то странная печаль. Я невольно засмеялся.
– Ну что вы! Вы видели ее у меня на столе. К сожалению, как раз сегодня разбилась. Надо будет раздобыть себе другую вместо этой.
– Та египетская женщина? Кто это?
– Нефертити. Самая удивительная женщина в мире.
– А ваша жена?
Мне пришлось сильно напрячься, чтобы представить себе лицо Изабеллы.
– Изабелла? Мы, пожалуй, любили друг друга… Вначале, во всяком случае, наверняка… Для меня было большим потрясением, когда я потерял ее.
– Только вначале?
– Позднее, знаете ли, появились проблемы. Мы оба, пожалуй, хотели чего-то от жизни. Но каждый иного… и эти два желания как-то не пересекались. Типичный случай с двумя хозяйками на одной кухне.
– Не сердитесь… Кем была ваша жена?
– Физик-ядерщик. Хотите знать, как она умерла?