По утрам, в течение целого месяца, я завороженно глядел на Атахорат, внушавший мне томительный трепет и гнетущую тревогу. Город имел призрачные очертания: стеклянный и почти прозрачный, покрытый кристальным льдом - словно зеркало, он отражал небесный свод и рваные заснеженные хребты. Рассказывали, его стены возведены из иссиня-черного камня, голубого металла и костей, и украшены антропоморфными орнаментами и символами. Каждую ночь внутри старого города раздается колокольный стройный звон, похожий на церковный; я всегда ненавидел церковный звон, поскольку мне казалось, что он устремляется к моему скользкому существу, крепко дремлющему глубоко в чреве. И всякий раз, когда слышу звон Атахората, то физически ощущаю, как во мне «что-то» настырно шевелится; порой это «что-то» причиняет мне боль, будто пытаясь покинуть мое нутро, растерзав в лоскуты плоть. Вскоре до меня снизошло прозрение - возможно, моя кровь связана с племенем Харонг, и по этой причине являюсь его детищем, рожденным по чьей-то глупой ошибке. Помимо всего прочего, рабы непрерывно приводят в движение изношенные, стонущие, как раненный олень, механизмы и распевают, не прекращая, песню на умершем изломанном языке. Я сначала не понимал его, он казался мне бредовым набором букв, в основном состоящий из шипящих согласных и буквы, напоминающей «р», протяжной и гортанной, точно утробный рык чудовища. Но постепенно ко мне «вернулась память» об этом леденящем душу языке, и я отчетливо стал различать слова гипнотической песни, льющейся тягостным полушепотом:
«Кровь к крови, мы все дочери и сыны Великой матери - Морох; вернитесь, преклонитесь, и мы отпразднуем Единство».
Они повторяли эти слова вновь и вновь, наполняя воздух бесплотным необузданным безумием; песня настойчиво вторгалась в мое интимное пространство: в мои мозги, в мое сердце и душу. Они упрямо захватывали тело целиком, отчего я терял контроль над своим рассудком и брел в единственно известном направлении - туда, где возвышался дивный Атахорат. А очухивался лишь тогда, когда мой верный Аджи тихонько кусал меня за ладонь, чтобы привести в чувства. К несчастью, он стал меня остерегаться, будто тоже чуял мою чужеродную кровь, бегущую по жилам и говорящую со мной; старающуюся слиться с моей личностью, или того хуже - вытеснить ее прочь. Словно некто, о ком я совсем ничего не ведаю, пробуждался во мне и жаждал, во что бы то ни было, обрести утраченные узы. Я, как мог, упорно сопротивлялся, но силы неумолимо покидали меня; к тому же, мне постоянно приходилось смотреть в зеркало, дабы ненароком не забыть черты своего утомленного лица с посеревшей кожей. С каждым годом я все больше и больше становился похожим на своего отца, сейчас же я видел в себе почившего в Бозе деда: появились морщины вокруг глаз, впали щеки, обнажив острые скулы, каштановые волосы тронула седина. Я иссыхал на глазах, так как песнь словно истощала меня, высасывала из меня все соки. Или, может, это все проделки голодного монстра, сидящего во мне, желающего воссоединиться со своей семьей - наверное, он так испытывал мои нервы и волю, терпеливо ожидая, когда я, наконец, сдамся. Но я, лишь чувствуя усталость, влачился к себе в кровать и забывался непробудным сном на десять, а то и более часов.
Сегодня снился сон, как наяву: я преодолел мост, перекинутый через строптивый ручей Ак-Оюк, что бежит из Долины семи озер с бирюзовыми водами. Затем перебрался на тропу, поднимающуюся на морену и тянущуюся вдоль глинистого берега реки, заросшего кустами и баданом. Вскоре мне пришлось обогнуть Верхнее Аккемское озеро, чтобы выйти на извилистую дорогу, примыкающую к краю ледника и гроту, из которого вытекает Аккем. И вот, поднявшись на ледник, я должен был встретиться лицом к лицу с Белухой, с ее восточной и западной вершинами. Но вместо этого застал лишь жалкие обломки серых и черных скал, покрытые белоснежной искрящейся пылью. И, конечно, Центральные Врата Атахората с искусной затейливой резьбой, охраняемые безликими обветшалыми богами с дюжиной конечностей и гибкими крыльями, держащих наготове заточенные глевии. Я вдруг понял, что не имею представления, зачем сюда прибыл (ведь был абсолютно уверен, что стремлюсь навстречу к неизбежной судьбе): чтобы воскресить племя, которого меня когда-то лишили жестокие Улхуты, или все же ведомый какими-то иными целями. И посмел предположить, что монолитный хор звал меня вовсе не за этим: а лишь за тем, чтобы я, как и многие другие, подобные мне, помог избавить племя Харонг от уничижающих оков, и подарить тем самым долгожданную свободу. Вероятно, это и есть мое истинное предназначение.