— Вы представляете те края? — увлеченно продолжила она, улыбаясь. — Вот утро, меня собирают в школу. День начинается с цифр: на улице температура минус сорок два и ветер пятьдесят метров в секунду. Быстро в машину. Темно, метель за окнами. Справа в этой темноте пятно совсем уже черное, и огни самосвалов по нему ползут — это карьер Волчий Камень, самый большой в мире. Его видно из космоса: так нам в школе рассказывали, чтобы мы гордились. А когда отец возвращался из командировок, я так любила встречать его на вокзале! Ночь, подходят грузовые составы. Лай собак, лязг вагонов. Путевые обходчицы — всегда женщины, замотанные в платки, в варежках, в валенках…
— Рассказывайте дальше, — попросил я Горчанскую. Мне в самом деле было интересно. Я всегда отчего-то испытывал извращенное влечение к этим промгородам в глубинах континента. Нет, мне понятно, что там жуть немыслимая, но все-таки в этом есть величие, пусть совершенно антигуманное… И какой замечательный контраст между рассказами про рельсы, ночь, снег и тем, что я вижу сейчас: темные глаза женщины, свеча на столе, блики этой свечи, скользящие по цепочке на ее шее.
— Да, и свой праздник у нас был, важнее, чем другие в году, День металлурга, — говорила она медленно, задумчиво, с удовольствием. — Я помню, как оркестр играл на площади перед Дворцом культуры. Мы поднимались по ступеням — я с мамой, бабушкой, братом. Отец на сцене вручал почетные грамоты, девочки из школы завидовали мне. А вечером в дом приходили гости, они уходили курить на балкон, огоньки их сигарет светились в темноте. Наше короткое лето, я так его любила. Экскаваторы работали на склонах сопок, они снимали морену, и взрослые объясняли мне, что эти валуны принес ледник. Но я, конечно, придумывала, что там не камни, а люди, которые закутались в блестящие плащи. Посмотрите, — сказала она вдруг с беспокойством, показав на черные и белые тени, которые все занимались своими делами на экране. — Все-таки она не Фредерика любит, а второго, в белом. Но и с ним она не останется, вот увидите.
Меня в очередной раз восхитила эта способность женщин одновременно заниматься несколькими делами. Оказывается, разговаривая со мной, она еще и следила за фильмом.
Я тоже посмотрел на экран, и, совершенно не понимая сюжета, принялся рассматривать титры.
— Мне нужна комната для мадмуазель, ее застал дождь.
Официантка поставила на стол бутылку красного чилийского карменера. Я уже автоматически, ибо был отныне к этому приучен, оценил вино: цвет темно-рубиновый, почти черный, аромат черной смородины и слив, вкус свежий, но простоватый. "Стремительная атака и короткий нос", как сказал бы мой новый знакомый, Кристиан Галль-Буше, российский представитель Международного союза сомелье.
— Почему вы принесли сюда столько цветов, разве кто-то умер?
За соседним столиком шумно принялась устраиваться компания из пяти человек. Один из них все требовал у официантки немедленно стейк по-тагански, ему объяснили, что придется подождать, он сделал вид, будто сейчас зарыдает.
— Да, мадмуазель, и этого человека убили вы. Все, что принадлежит мне, я кладу к вашим ногам.
— А когда мы устраивали походы, то отправлялись в предгорья Сарун-Чалыма. Родители стелили на траве скатерть, разводили костер. За каменной грядой, совсем рядом, был старый Конторский рудник, заброшенный еще с царских времен. Один раз я сбежала туда и в склоне оврага нашла вход в штольню. Еще сохранились остатки деревянных подпорок, которыми крепили свод. Было так тихо и пусто внутри, я пошла вперед — и вдруг мне навстречу выбежала маленькая лисица. Дальше ствол был завален породой, я вернулась, меня ругали. А потом, через год, на старых рудниках убили кого-то там, и тело именно в той штольне попытались спрятать. Мне было так страшно! — сказала она, вдруг приподнявшись и схватив меня за руку. — Мне страшно до сих пор.
— Только при этом вы гордились, что побывали в таком жутком месте.
— Да, и столько еще придумала, когда рассказывала одноклассницам. И шорохи, и как что-то заскрипело и затряслось впереди меня. Но все-таки иногда на каникулы, — продолжила она, иногда чуть растягивая слова, — меня вывозили к дедушке и бабушке, на юг России. Они жили в настоящей деревне, у них были утки, кро-олики, во дворе рос виноград. А родилась я в Петербурге, то есть в Ленинграде, когда отец оканчивал там партийную школу. Правда странно?