К этому моменту Самсон на диске оказался в полной власти Далилы.
Цянь хмыкнул.
— Тебе бы романы писать, босс. Откуда ты знаешь, что убийца действовал в одиночку?
— Я не знаю.
— Я имел в виду, на пару им было бы легче.
Ли Янь кивнул:
— Согласен, но тут есть… — Он запнулся, подбирая слово. — …нечто очень странное, почти вызывающее. Такое впечатление, будто мы столкнулись с чьим-то на редкость извращенным умом.
Из коридора раздайся голос эксперта. Поспешив на зов, оба увидели того стоящим на коленях у двери кухни; скальпелем мужчина выковыривал из ворсинок ковра какие-то крошки.
— Кровь, и довольно свежая, — пояснил он. — Спектральный анализ покажет насколько.
Цянь бросил на босса исполненный уважения взгляд.
— Если это кровь Чао, то ты, похоже, был прав. Но, — лицо оперативника нахмурилось, — это не проливает свет на личность убийцы.
— Любая полученная информация дает нам ниточку. Идем, пора встретиться с членами уличного комитета.
V
Лю Синьсинь, председатель комитета, оказалась маленькой нервной женщиной лет шестидесяти. Жила она в квартире на первом этаже того же дома. Волосы с густой проседью стянуты на затылке в пучок, резкие черты лица, синий фартук поверх фланелевой кофты, мешковатые черные брюки, которые сантиметров на пять не доходили до щиколотки. Крепкие руки женщины были в муке.
— Заходите, заходите.
Она смахнула со лба выбившуюся из пучка прядь, отчего на коже осталась белая полоса. Детективы прошли в кухню, где на столе рядками были уложены только что вылепленные пельмени.
— Боюсь, вы пришли в не совсем удачное время. С минуты на минуту вернется муж, а за ним и сын с женой.
— Смерть не выбирает времени, — без улыбки заметил Ли Янь.
За стеной послышался шум, мгновение спустя по тесному коридору с хохотом протопали двое малышей. Судя по безмятежным личикам, до школы они еще не доросли.
— Внуки, — сказала Синьсинь и скороговоркой добавила, как бы опасаясь, что представители власти заподозрят семью в пренебрежении «линией масс»: — Старший — сын моей дочери. — Брови женщины горестно дрогнули. — Она умерла при родах, врачам пришлось спасать ребеночка. Зять от отчаяния покончил с собой, и сын с женой приняли малыша как родного. — Она вытерла руки фартуком, сняла его. — Значит, Чао Хэн… У нас его не очень-то жаловали. Прошу в комнату.
На боковой стене комнаты были развешаны клетки с птицами. Лимонно-желтые канарейки наполняли жилище бодрым гомоном. На веревках за окном сушились детские штанишки. Возле противоположной стены стояло старенькое пианино.
— Оно не мое, — торопливо пояснила Синьсинь, заметив взгляды полицейских. — Инструмент принадлежит государству. Раньше я занималась музыкой. Не знаю даже, что привело меня в уличный комитет, разве только… Я ведь сорок лет состою в партии. Не поверите, но меня всего два раза отправляли на перевоспитание в деревню. Может, слышали мои песни?
Вопрос был обращен к Цяню, который тут же посмотрел на босса. В глазах его Ли Янь прочел мольбу о помощи.
— Если бы вы назвали хотя бы две-три… — сказал Ли.
— О, их десятки, да что там — сотни! Все я и сама не помню. Наверное, я забыла их больше, чем написала. В шестидесятых годах в Шанхае подготовили целый сборник — слова, ноты, как положено. Он был уже отдан в печать, но началась «культурная революция» и мою музыку признали реакционной. Я никогда не одобряла официальный рецепт для композиторов: «громче, задорнее, решительнее и по-боевому». — Каждое ее слово сопровождалось армейской отмашкой рук. — В общем, песни пропали. Лет пятнадцать назад я попробовала найти их, однако типографский наборщик уже умер, а о судьбе гранок в издательстве ничего не знали. — Синьсинь печально улыбнулась. — Но что-то в моей старой голове еще звучит… «Построим наш мир вместе», «Кем я был, и кем я стал», «Родина»…
«Родину» Ли и Цянь пели еще детишками, а «Построим» была популярна вплоть до восьмидесятых, когда оба стали уже юношами. Помнится, ей присудили первое место на национальном конкурсе. В груди обоих детективов шевельнулось что-то похожее на благоговение. Эта сухонькая старушка — автор известнейших песен!