– Не знаете? – радостно заржал чекист. – Так слушайте: Глебов, Рувинский, фон Бекк, Пахомов, Либерзон, Бахтин… Ну вот он и дождался.
Бахтин встал, скинул шинель. Все, кто уходили, оставляли пальто, полушубки, шинели, чтобы те, кто ждет расстрела, поспали бы нормально свои несколько дней.
Бахтин решил, что выйдет последним, так сподручнее будет привести в исполнение план.
– Фамилия? – спросил его на выходе губастый конвоир. – Бахтин. – Иди, дракон.
Партия на этот раз была небольшая, всего человек пятнадцать. Их вели по коридору мимо дверей с волчками и кормушками, мимо облупленных стен и ярко горевших ламп.
Зазвенели двери решетки – и новый коридор такой же уныло-тусклый и обшарпанный.
Бахтин шел и ему казалось, что мышцы его наливаются невиданной силой. И пришло к нему драгоценное спокойствие, которое он утратил много лет назад. Спокойствие молодости, не верящей в смерть.
Осклизлые ступени вниз. Дверь. Комната. В углу пятеро пили водку и ели сало.
– Привел, – буднично и просто сказал один из пятерки. Все встали и ушли в другую комнату.
– Первые пять раздевайтесь, – сказал губастый парень.
Он ел сало и лук. И вывернутые губы блестели, как у вурдалака, опившегося кровью. За поясом у него торчал наган.
И еще один сидел у дверей. Совсем молодой, лет восемнадцати. Наган у него тоже был за поясом. Парнишка сидел, равнодушно поглядывая на людей, которые через минуту примут смерть. – Быстрей, – рявкнул губастый. Первые пять разделись догола.
– Пошли. – Губастый начал их заталкивать в другую комнату.
Звонко и резко разорвались пять выстрелов. Молодой парнишка встал, подошел к вещам, взял офицерские сапоги, начал мять кожу. Вторая пятерка скрылась за дверью.
Бахтин шагнул к губастому, начал расстегивать китель. Ну, Господи, благослови…
– Бахтин! – в комнату влетел человек в синей, видимо сшитой из обивочного сукна гимнастерке. – Бахтин! Есть такой? – Я Бахтин.
– Ну, слава Богу, успел, – заржал чекист, – а то бы ехал ты, браток, малой скоростью к папе с мамой. В комендатуру тебя.
– Иди, – толкнул Бахтина в спину губастый, – видать, завтра встретимся.
И опять коридоры, а потом двор и сладкий, пьянящий зимний воздух.
Бахтин пил его воспаленным ртом и не мог напиться.
Это хорошо, что его ведут в комендатуру. Из нее дверь прямо на улицу. Значит, полпути он уже прошел. Человек в синей гимнастерке шел рядом, потягивая цигарку.
Он не конвоировал, а просто вел, сопровождал вроде.
Дверь. Коридор, бачок с водой. В конце коридора солдат с трехлинейкой. Там выход. Распахнулась дверь. Кабинет. И крик Литвина. – Александр Петрович!
В комнате стоял человек с удивительно знакомым лицом, рядом с ним черноволосый красивый парень.
– Гражданин Бахтин, моя фамилия Литвинов, я зампред Московского Совета, со мной в тюрьму прибыл начальник уголовной секции МЧК Мартынов. Мы считаем ваш арест ошибкой. Вы свободны.
У него от радости не помутилось сознание. Нет. Мысли были свежи и четки. В углу он увидел Кувалду, старавшегося не попасть на свет лампы. Бахтин шагнул к нему, рванул на себя, заломил руку, Кувалда охнул от боли. Бахтин вытащил у него из кармана портсигар. – Покурил, хватит. Часы!
Кувалда испуганно, косясь на Литвинова, снял часы.
– А теперь, – Бахтин посмотрел на него, усмехнулся, – ты, дурак, меня должен был в первый день расстрелять, решил погноить меня, сволочь. Ну и жди пулю.
– Александр Петрович, – подошел к ним на минуту растерявшийся Мартынов, – да бросьте вы его, мы с ним разберемся. – А вы кто такой, милостивый государь?
– Я начальник уголовной секции МЧК, мы с вами вместе работать будем.
И тут Бахтин увидел вошь, ползущую по рукаву кителя.
– Батюшки, – Мартынов захохотал, – да вы весь в рысаках. Срочно, Александр Петрович, в санобработку.
Грязноватая душевая показалась Бахтину верхом роскоши. Он скинул китель и бриджи, практически содрал с себя пропотевшее грязное белье. Вошел человек в синем халате.
– Садись, ваше благородие, сейчас под ноль обстригу. Счастлив твой Бог, господин Бахтин, видно, кто-то крепко молится за тебя, – говорил парикмахер под щелканье машинки. На пол падали волосы, и они шевелились, как живые.
– Обовшивел ты, ваше благородие, но ничего, сейчас помоешься, а вещи твои мы прожарим… – Не надо, – сказал Бахтин, – выкинь их, братец.
– Так я их лучше себе возьму. Больно сукно справное. – Бери. – Теперь я вас побрею.
Бахтин встал под душ и испытал ни с чем не сравнимое наслаждение. Мыло, мочалка, горячая вода.