Наконец к трапу (Александр Иванович и Галина Георгиевна смотрели в иллюминатор) подлетела черная с московским номером «Волга», из которой прямо-таки выпорхнул до невозможности элегантный субъект и бойко взбежал по ступеням. В салоне он, ни на кого не глядя, проследовал в первый класс.
– Дипломат, – догадалась Галина Георгиевна.
– И большой говнюк, по-моему, – грубо дополнил Александр Иванович. Не нравились ему дипломаты. Зятек у него дипломатом был, женин брат. Про того он уже точно знал, что говнюк.
– Говнюк он, может быть, и говнюк, – Свободно согласилась Галина Георгиевна, – но его ждали. Сейчас полетим.
«– Не его, – уверенно возразил Александр Иванович и кивнул на иллюминатор.
В эллипсоидной раме иллюминатора была любопытная картинка: знакомый отряд в рутинном порядке двигался к трапу. Омоновцы остановились у первой ступеньки и замерли, подобно почетному караулу. Представитель и переводчик пожали господину руку, и господин, имея в правой руке кейс, в левой придерживая твердую шляпу, молодецки взбежал наверх.
Господин проследовал путем дипломата. Тотчас глухо лязгнула тяжелая дверь, герметизируя салон, и сразу же самолет тронулся с места.
Подрожав от напряжения и набираемой мощи на старте взлетной полосы, самолет сначала быстро побежал, а потом поднялся в воздух, ощутимо меняя положение салона из горизонтального на полувертикальное.
Закладывало уши. Александр Иванович недовольно открывал рот, освобождаясь от неприятных ощущений. Галина Георгиевна снимала эти ощущения другим способом – оживленно заговорила:
– Слава Богу, полетели!
– Полетели, полетели, на головку сели! – пролепетал Александр Иванович.
– Это вы к чему? – подозрительно поинтересовалась она.
– Репетирую. В гости к внучке лечу.
Действительно, к внучке. Но не к своей, к сожалению. Не было у него, старого пня, своей. Вот и пристроился любить, как свою, спиридоновскую Ксюшку. Бескорыстно радостную улыбку при виде его, счастливое удивление миру, открываемому ежеминутно, беззащитное маленькое гибкое и сильное тельце, нежные ребрышки под ладонью… Он встряхнулся и вспомнил:
– Курить хочется.
– А я и не видела ни разу, чтобы вы курили.
– Шесть штук в день по расписанию, не считая чрезвычайных обстоятельств.
– Взлет для вас – чрезвычайное обстоятельство?
– Для меня чрезвычайное – это знакомство с вами, – с неожиданной галантностью шарахнул он по ней комплиментом.
– Ну и ну! – изумилась она. – Вот ведь мужчины бывают!
– Вы просто, мадам, слегка одичали в вашей партийно-номенклатурной среде, – сказал Александр Иванович. – Вы ведь от комсомола и далее везде? Угадал?
– Почти. До последнего времени.
– А сейчас?
– Сейчас работаю в Международном женском фонде.
– Тоже неплохо.
– Вы меня обидеть хотите? – все-таки завелась Галина Георгиевна.
Александр Иванович сморщился, делая виноватое лицо, затем, улыбаясь, сообщил:
– Зубоскалю просто по дурацкой привычке. Вы уж простите меня, старика.
– Прощаю, старичок, – не простила она.
Салон вернулся наконец в горизонтальное положение, потухло табло, запрещавшее расстегиваться е и курить. Александр Иванович освободился от ремня безопасности и, достав пачку «Уинстона», закурил. Вообще-то он курил «Беломор», но вчера вечером Казарян, принеся блок «Уинстона», демонстративно вывалил все его запасы папирос в мусоропровод.
– Пенсии на «Уинстон» хватает? – полюбопытствовала злопамятная Галина Георгиевна.
Александр Иванович ответить не успел, потому что над ним Люцифером-совратителем повис волосатый Дэн:
– На грины приобретен фирменный флакон. Поторчим, папик?
Александр Иванович как бы в нерешительности обернулся к Галине Георгиевне. Та, в обиде еще, агрессивно поддержала Люцифера-совратителя:
– Давайте, давайте, папик!
– Ну уж если дама рекомендует… – Александр Иванович кое-как выбрался из кресла, встал в проходе, положил Дэну руку на плечо, с деревянной интонацией Ершова – мхатовского Несчастливцева изрек: – Идем туда…
– Куда? – охотно обернувшись Аркашкой, визгливо
перебил Дэн. – Куда ведет меня мой жалкий жребий!
Барабаны уже разжились у стюардессы стаканами. Фирменный флакон оказался бутылкой «Балантайна», которая была разлита мгновенно: каждому по сотке. Трое, облокотившись о спинки переднего ряда, готовились к приему стоя, трое сидели, Александр Иванович пристроился в кресле через проход. Повертел желтую жидкость в стакане, поинтересовался между прочим: