– Ой, что вы! – не покривила Алина душою. – Я и не предполагала, что мне еще может быть так интересно!
– Еще? – изумилась Богданова мама. – Эх, мне бы ваше «еще». Двадцать восемь – да это ж даже еще не молодость! А мы вот с отцом – все. Прожили, так сказать, жизнь в чужих обличьях. Но этим, может, только и спаслись: век-то нам на долю выпал… людоедский. – Согнала с лица грусть, улыбнулась. – А то давай еще чайку, а? И наливочки.
– Я ж за рулем, Олеся Викторовна, – не то жалея и извиняясь, не то укоризненно возразила Алина, но за стол снова уселась.
– Домашнее производство… – не очень приняла всерьез Олеся Викторовна Алинино возражение. – Специальная вишня. Сериз. Можно сказать, шерри-бренди…
Алина и сама принимала свои возражения не очень всерьез:
– Я понимаю, но… Ладно, одау рюмочку – в чай.
– А вот, Алиночка, вот что вам, наверное, будет не так скучно, как пронйе стариковские реликвии. – Налив чаю, Олеся Викторовна полезла куда-то в угол, достала с нижней полки этажерки толстый, в парче альбом. – Богдашины фотографии.
Прежде чем раскрыть тяжелую обложку, Алина полюбовалась ее фактурою: где, когда, кто выпускал такие вещи. На первой страничке голенький мальчик лежал на животе и, являя характер, изо всех сил поднимал головку. Алина подумала, что вот таким же, наверное, будет у них с Мазепою сын, и осталась довольна. Ог странички к страничке мальчик мало-помалу рос, обряжался сначала в короткие штанишки на лямках (шея повязана огромным пышным бантом), потом в школьную форму, стрелял в пневматическом тире, обнимал за плечи двоих друзей: эдакие три мушкетера из пятого «Б», красовался в первом взрослом костюме – словом, все как везде, как в любом нормальном доме. И если бы в альбоме запечатлен был не ее суженый, Алина пролистнула б его быстро, с вежливо скрываемой скукою. Здесь же…
Вот, например (хоть сама над собою и улыбнулась иронически, даже легкий укол ревности почувствовала), фотография хорошенькой девушки с очень гордым выражением лица и надпись по полю: «Будущей знаменитости – от меня». М-да… Именно «от меня». Во всяком случае, у былой соперницы тогда существовало преимущество в возрасте перед Алиной сегодняшнею.
Олеся Викторовна, глянув на фотографию, кажется, поняла Алинины переживания и улыбнулась тоже: чуть-чуть, одними глазами, вокруг которых тут же образовалась сеточка морщин-лучиков, впрочем, не старивших ее, скорее, наоборот.
– Никак не могу понять, Олеся, куда ж он запропастился? И борода, помнишь, в которой я играл Нушича?..
Алина оторвалась от лицезрения давней соперницы. В комнату вкатился на инвалидной коляске парализованный ниже пояса отец Богдана, судя по афишам и фотографиям, в прошлом статный, неотразимый красавец, покруче Богдана.
– Господи! – если и с раздражением, то шутливым и добрым, сказала Богданова мама. – Да чего тебе этот макинтош дался? На даче, может, оставили…
– Но интересно все-таки. – Болезнь, очевидно, погрузила былого красавца в свой замкнутый мир с непонятной посторонним иерархией ценностей: поиски какой-нибудь напрочь не нужной вещи могли занимать внимание старика и день, и неделю, и месяц, все же остальное отходило на второй план.
– Успокойся, уймись, – бросив на Алину извиняющийся, что ли, взгляд, Олеся Викторовна подошла к мужу, обняла, поцеловала в лоб. – Не пугай Алиночку. Все найдется, все в свое время обнаружится… – и повлекла, покатила коляску с ворчащим под нос мужем из комнаты.
– Все в свое время обнаружится, – тихонько, но все-таки вслух повторила Алина последнюю фразу будущей свекрови и снова взялась за альбом, но, задумчивая, листала его уже механически: мысль, смутная, неуловимая поначалу, наконец прорезалась, обрела конкретность, заставила вернуться к фото юной, надменной красавицы.
– Нервный какой-то стал, суетливый. Макинтош вспомнил… сорокового года, – хозяйка появилась в гостиной и как бы ненароком заглянула невесте сына через плечо, издали заметив, что та снова смотрит на девичью фотографию. – Что это вы, Алиночка? Неужели ревнуете? Увы, увы, была любовь, была! И не одна. Но и то сказать, Богдаше ведь уже не восемнадцать.