Нахожу ее в нескольких шагах, лежащей на боку в неестественной позе — с вывернутой рукой и подогнутыми ногами. Неужели… Забыв о боли — при чем здесь какая-то боль! — падаю перед ней на колени. Переворачиваю на спину. Неужели… Господи, хоть бы только была жива, хоть бы эти подонки ее не убили… Я сдам их ментам, я отомщу, я… Фу, кажется, жива. Живот — теплый. О Господи, какой он уже огромный! Горло — теплое. Она стонет! Боже, какое счастье — услышать этот стон! Пытаюсь привести ее в чувство, легонько похлопывая ладонями по щекам. Пальцы у меня ледяные, скрюченные от холода, я их еле чувствую. Не переборщить бы.
— Где мы? — спрашивает Настюха, испуганно моргая, когда я, вдохнув наконец в нее сознание, помогаю ей подняться на ноги.
— Где-то за городом.
— А ты… — она хочет спросить еще что-то, но, похоже, вспомнив все и без моей помощи, осекается на полуслове. В глазах ее, едва заметно отражающих далекое свечение невидимого города, застыла смесь ужаса, растерянности, отчаяния…
Настюха молчит, глядя в темноту, словно пытаясь осмыслить пережитое. Я тоже помалкиваю. Любые утешения, даже самые искренние, выглядели бы сейчас фальшивыми. Но нет сил больше смотреть на это исполненное горя существо. Кладу ей на плечо руку:
— Ничего. Мы их найдем. Я знаю, где их искать. У меня на них столько компры… Они отдадут деньги, я тебе точно говорю… Я завтра же, сегодня же…
— Заткни-и-ись! Это твоя подстава, твоя! Ты меня кинул! Ты-ы-ы!!! Я тебя ненавижу, гад! Это ты меня подсадил на эту мерзость — специально, чтобы продала квартиру! А потом впутал меня в этот блудень! Кинул меня с этими бандитами! Кинул! Я тебя ненавижу, мразь!
— Что ты плетешь?! Ты подумай — что ты плетешь?! — взрываюсь в справедливом негодовании, но неожиданно, вместо того чтобы продолжать надрывать глотку, замолкаю. Просто мне вдруг очень отчетливо передается боль этого несчастного существа, я понимаю, до чего же плохо сейчас Настюхе.
Подхожу к ней, отбежавшей во время истерики на несколько шагов, беру ее плачущее лицо в свои закоченевшие ладони, покрываю щеки, глаза, губы поцелуями и горячо шепчу:
— Ну что ты, милая, ну как ты могла такое обо мне подумать? Ведь мы с тобой — одно целое, две половинки. И скоро нас будет трое, мы будем жить семьей. Квартира от нас никуда не денется, мы купим себе попроще и подешевле, а деньги нам вернут, вот увидишь — вернут. Завтра же. Я тебе обещаю. Все будет хорошо. Вот увидишь.
Домой, точнее на прежнюю, проданную, квартиру, мы приезжаем еще затемно. На лестничной площадке и ниже на протяжении двух маршей — следы размытой грязи, словно здесь хорошенько повозюкали пропитанной грязевой жижей тряпкой. Вот это номер! Дверь в бывшую Настюхину квартиру — новая. Отделанная деревом, за которым наверняка — броня, из автомата не продырявишь. Такую дверь можно только взорвать, выворотив стены. Два замка, в центре — широкий глазок, возможно даже — окуляр видеокамеры.