Настюха разглядывает эту неприступную заслонку своей квартиры — своей бывшей квартиры — с неподдельным ужасом, даже трогает ее ладонью: не померещилось ли. Нет, Настя, это не галюны, и ничего тут не попишешь. Прав у тебя на эту квартиру — никаких…
— Но там же вещи… мебель… — шепчет Настя.
— Отдадут. Зачем они им?..
Действительно, к чему богатым наш скудный и убогий скарб! Он и нам-то не слишком нужен, а уж им — и подавно. Разве из кухонной утвари кое-что прихватить, да предметы личной гигиены — белье, одежду. Кровать, наконец. А все остальное — пустой хлам. А вообще, конечно, жутковато. Жил человек, жил, считал эти стены своими собственными, родными, а в один прекрасный миг его из них вышвырнули и отгородились железной дверью. Мне обстановка квартиры — до фонаря, ее даже не продать — транспортировка дороже обойдется, а Настюхе она дорога, наверное, тем, что с нею было связано за прошедшие годы жизни — пусть не такие гладкие и счастливые, как у других, но все же — прожитые, пропущенные сквозь себя.
Кнопка звонка, к удивлению, прежняя. Настюха смотрит на нее как на живого свидетеля минувшей жизни и, решившись, утапливает. Голос звонка, не вяжущийся с новой дверью, — тот же. Выждав с минуту, Настюха звонит еще трижды, длинными трелями. В ответ — безмолвие. На всякий случай — больше для самоуспокоения, чем надеясь на результат — Настя пробует подергать дверную ручку. Тщетно. Бронированный массив неколебим.
— Что же теперь делать? — спрашивает словно у самой себя Настюха.
— Поедем на новый адрес, — коммуналкой или комнатой, то есть своими именами, назвать предназначенное нам теперь жилье язык не поворачивается. — Документы ведь, ты говоришь, они не взяли? Купчая есть на комнату? Ну-ка посмотри.
Купчая цела. На кой она бандюгам? С этой бумагой можно смело вселяться в новое жилище. А мебель и шмотье перевезем в другой раз. Когда вернем хотя бы часть денег: не засаживать же в это скорбное мероприятие оставшуюся пару сотен.
В коммуналку мы попадаем не запросто: приходится звонить в дверь на все лады, прежде чем за нею слышатся неторопливые шаги, а потом — испуганно-недовольный мужской голос:
— Кто там?
Дверь в нашу комнату открывается без затей: замок из нее вырван вместе с мясом и ручкой, дыра размером с кулак — сквозная. Комната — пуста. Должно быть, ее прежний хозяин, видеть которого мы имели удовольствие у нотариуса, умудрился продать даже ту рухлядь, которая, надо полагать, ее наполняла. Нет даже примитивных занавесочек, не говоря уже о шторах: окно зияет чернотой. И только в углу валяется изрядно помятый телами и временем матрац в каких-то подозрительных подтеках. Хорошо хоть лампочка цела. Хотя зачем она тут, все равно освещать нечего. Ну, хоть не так страшно в пустой, незнакомой и совершенно неуютной комнате.
Цинга, скотина, не спешит на работу. Небось обдолбился с вечера так, что от постели не отлипнуть. Жду его уже час, если не больше. Ничего, придет, никуда не денется. Я злой, но терпеливый. Главное сегодня — не сорваться. Нервы, естественно, ни к черту, но все же нельзя дать бандитам понять, что я сломлен и перепуган так, что еще чуть ткни меня — и обделаюсь окончательно. Нет, надо, чтобы они видели: я спокоен, как удав, — кажется, кстати, Удавом кличут какого-то их видного авторитета. Спокоен, а стало быть, готов к серьезной борьбе.
А вот и Цинга. На тачке подкатил. На роже — следы подушки. Наверное, даже чаю попить не успел: как же, клиентов поутру кумарит, самое рыбное время. Вон они, в сторонке ждут его. Только я сегодня — вне очереди. Я — не за товаром, мне только поговорить. Так что, ребята, потерпите чуток.
— Здорово, Цинга.
— Привет, — как ни в чем не бывало тянет руку.
Может, он и не знает ничего. А возможно, получил какой-нибудь особый инструктаж на мой счет.
— Слышь, Цинга, организуй-ка мне встречу со Щавелем.
— Опять?
— Да, опять.
— Когда?
— Сейчас.
— Как понять — сейчас. Что я тебе его, рожу?
— Нет, не родишь. Но позвонишь и позовешь сюда. Скажешь, что дело срочное, а разговор — не телефонный.
— Мне щас некогда. И радиотелефона у меня нету.
— Я дам тебе жетон: дойдешь до автомата.
— Не дойду.
— Дойдешь. Еще как дойдешь.
— Ты чо, напрягаешь меня, что ли, — никак я не врублюсь.
— Напрягаю.
— Лучше не надо. А то потом жалеть придется.
— Не придется. Короче, Цинга, пока ты не выдернешь сюда Щавеля, работать ты не будешь. Я тебе не дам.