Первый увиденный мною таксофон вмурован в землю на крепкой стойке около универмага «Московский». Боже, как опасно близка отсюда «Пулковская», от которой началось последнее Настюхино путешествие.
Набираю «02». Диспетчер равнодушно уточняет мое местонахождение — и перебрасывает звонок по назначению. Попридержав переживания — по телефону они ни к чему, — излагаю суть: я только что вырвался из лап бандитов, собиравшихся меня убить и убивших другого человека. За городом, на пути к Пушкину.
— Это случилось ближе к Петербургу или к Пушкину? — без тени соболезнования, чисто прагматическое уточнение. От этого, вероятно, зависит, кто займется проверкой сигнала, местные менты или пушкинские.
— Ближе к Петербургу. Почти рядом. Возле Пулковского шоссе.
— Выйдите к свету на Московский проспект и ждите милицейскую машину, она скоро подъедет.
— Я не могу выйти к свету, я боюсь… Они меня убьют… Они меня преследуют…
Молчание. Нестандартная ситуация.
— Хорошо. Где вы будете ждать наряд?
— Около универмага «Московский». В затемнении, в глубине.
— Ждите. Машина скоро будет…
Не знаю зачем, но, поджидая ментов, я загоняю в ноздрю еще одну дорожку. Пусть мне будет хуже. С неба размеренно опускаются редкие, но крупные снежинки. Упав на асфальт, тают. Конец зиме. А в ее начале мы встречали такой же — мокрый, нерешительный, пробный снег, — подставляя ладони тающим снежинкам, вместе с Настюхой. Она смеялась, сравнивая это чудо природы с кокаином. Да, одно из названий стимулятора — снежок…
Ментовский «рафик» медленно ползет вдоль универмага. Выхожу из укрытия. Приближаюсь бегом: до прогулок ли тут? По кузову — крупно: «ГРУППА НЕМЕДЛЕННОГО РЕАГИРОВАНИЯ». Мне открывают дверь салона. Четверо ментов, не считая водилы. Двое — с автоматами. Расспрашивают, что да как. Тон сочувственный. Никаких язвительных реплик, замечаний, придирок. Рассказываю все как есть.
— Ты место найдешь? — спрашивает мент.
— Не знаю.
Я действительно не знаю. Где он, этот поворот? Ночью точно не найти. Но при свете дня постараться можно. Во всяком случае — методом исключения. Не так уж много там должно быть сомнительных проселков, уводящих от трассы к лесочку на отшибе.
— Так найдешь или нет? — интересуется второй мент.
— Днем, может, и найду. Должен найти. Сейчас — не знаю. Вряд ли.
— Да сейчас-то — понятно…
— Чего делать будем? — спрашивает третий, автоматчик, глядя на соратников.
В машине тепло, щеки мои зажигаются, словно их натерли перцем, а бодряк от дурмана шибанул такой, что череп трещит по швам. Разговор ментов доносится ко мне будто сквозь слой ваты.
— А чо ночью-то делать? Убойники, один хрен, ночью ничо не найдут, пусть спят пока до утра. Сгрузим его в пятьдесят первое, посидит пусть с дежурными. Протокол, туда-сюда… Все равно на их земле мокруха…
«Рафик» с надсадным скрипом тормозит возле отделения милиции, вход в которое ярко освещен. Поднимаюсь по ступенькам. Колени дрожат от напряжения, в башке, разомлевшей от тепла в салоне «рафика», — полный винегрет. Провожает меня лишь один мент — должно быть, не только самый пожилой по возрасту, но и старший группы немедленного реагирования. Проходим с ним мимо пульта с шипящей рацией, усеянного кнопками и лампочками, к столу, за которым сидит майор милиции, по-видимому, дежурный.
— Приветствую, Иваныч, — говорит мой провожатый. — Что, не спится?
— Привет. Да какое там спанье! Ну, чего хорошего скажешь?
— Вот — привез, чтоб ты не скучал. Еле выпутался парень. На вашей земле убой. Подругу его — того… Ты тут с ним разберись покуда — протокол, заявление, то, се. А по утряне убойникам передай. А напарник твой где ж?
— Да побежал за сигаретами. В «24 часа». Курево, блин, кончилось. У обоих. И в «аквариуме» сегодня, как назло, пусто. Стрельнуть даже не у кого. Ночь вообще-то спокойная, только вот ты — с плохой новостью. Да еще часа три назад братан один пожаловал.