Что готовит мне суд — счастливое избавление или суровое наказание? По прогнозам адвоката, он должен закончиться новым витком следствия. И это будет означать победу. Во всяком случае — увертюру к ней.
Когда час назад выводили из камеры для отправки в суд, Сынок наградил меня увесистым пинком под зад. Это — тюремный ритуал: чтобы в тюрьму после процесса человек уже больше не возвращался.
— Пшел! — прошипел Сынок беззлобно и даже как-то задорно. — Чтоб с суда — прямо на волю!..
— Ну, Шприц, заканифоль им мозги и выгребай на двести первую! — из глубины шконочных джунглей напутствовал вор по кличке Мах.
Под двести первой подразумевалась статья Уголовно-процессуального кодекса, предусматривающая закрытие уголовного дела.
Федор Иванович, сочувственно улыбаясь, пожал руку, желая ни пуха ни пера. Как водится, послал его к черту.
И вот меня везут по городу в автозаке. Отверстие для воздуха стакана, в который я упакован, расположено как раз напротив окна. И в него я вижу… Петропавловку! Она представляется мне символом тюремной стойкости. Можно ли считать это доброй приметой? Кто знает…
К зданию суда зековозка подъезжает какими-то коленообразными задворками.
Около часа меня маринуют в крохотной, но зело холодной камере без окон и батарей.
На пороге — конвоиры. Солдаты срочной службы. Пятеро. И у каждого ствол.
Затем меня ведут, вероятно, в зал судебных заседаний.
Проходя мимо зеркала, в ужасе отшатываюсь, увидев свое отражение. Неужели эта скелетообразная фигура — я? Да быть того не может! Но кто же тогда? Значит, я, больше некому.
— Вперед, вперед! Быстро! — недовольно командует конвоир, подталкивая меня в плечо: мол, нечего тут прохлаждаться.
Наше шествие выходит на широкую, как видно, парадную лестницу. Конвоиры оттирают меня от перил к стене. Зря вы, ребята, так плохо обо мне думаете. Я еще надеюсь задержаться в этом мире.
На верхней лестничной площадке — горстка людей, от которых меня отгораживают несколько дежурных ментов. Кажется, пришли.
В зале судебных заседаний мне предлагают пройти за специальную загородку и сесть на скамью. Скамью подсудимых. Что я и делаю.
Минут пять погодя в зал входят несколько человек недвусмысленной внешности, иные в милицейской форме. Должно быть, это свидетели обвинения. А может, и группа поддержки. Неужели и бандиты зайдут организованно? Нет, вместо них в зал впускают разношерстную публику, и то всего человек шесть-семь. На бандитов никто из этих людей не похож. Двое — с фотоаппаратами, остальные — с блокнотами и ручками наготове. Должно быть, журналисты. Корреспонденты криминальной хроники. Спасибо хоть без телевидения обошлось. Хотя не совсем уверен, что телевидение бы мне помешало… Никого из пришедших на мое четвертование я не знаю. Да у меня и знакомых-то в этом городе — раз-два и обчелся. И слава Богу. Так даже легче. Находись здесь сейчас мои родные — со стыда бы сгорел. Да и они, наверное, тоже.
Несколько затянувшаяся пауза — как после третьего звонка в театре, — и наконец — вот оно, знакомое по фильмам и книгам и уже десятки раз прокрученное в воображении:
— Встать! Суд идет!
Все неторопливо поднимаются. Конвоир справа приказывает мне встать, хоть я уже делаю это и без понукания.
Судья — женщина в очках. Лет пятидесяти. Толстые, обильно напомаженные губы. Черная мантия и бессмысленная шапчонка. Не хватает только напудренного парика. При ней — две дамочки статью скромнее: и походка не такая осанистая, и взгляд не столь вершительный. Рассаживаются на свои кресла — черные, с высокими спинками. Судья — прямо как на трон. На меня даже не глянула. Знает, что успеет. Да, чувствуется — зверь-баба. Как бы не заварила она кашу, которую мне вовеки не расхлебать.
Вершительница человеческих судеб объявляет состав суда. Помимо нее, называемой председательствующим, в состав этот входят две народные заседательницы, обозначенные почему-то также в мужском роде.
…Стартанув с места в карьер и очень быстро набрав скорость, суд во весь опор мчится к финишной ленточке — приговору. Словно в ускоренной видеозаписи вижу сменяющих друг друга ментов, в том числе и знакомого майора. Выступая, он старается не встречаться со мной взглядом. В промежутках между бормотанием майора, свидетелей и доверенного лица второго потерпевшего слышу пронзительно-властный, отработанный и уверенный голос судьи.
Уже через каких-нибудь сорок — пятьдесят минут процесса я окончательно убеждаюсь, что судья заняла по отношению ко мне предвзятую позицию. Я угодил в немилость этой властной женщине. Тональность, с которой судья обращается ко мне и моим оппонентам, свидетельствует об этом более чем красноречиво. Остается уповать на Михаила Абрамовича и независимое прокурорское расследование. Адвокат мой пока еще не включился в работу всерьез, пощипывая свидетелей обвинения незначительными вопросцами. Надеюсь, в запасе у него хранится не одна палочка-выручалочка. Однако прокурор в свою очередь все чаще задает мне вопросы, каверзность которых не может свидетельствовать о его снисходительном ко мне отношении. И почему, наконец, из уст прокурора все никак не прозвучит его собственная и, как я знаю, истинная версия мотива моих преступлений? Может, такова его замысловатая тактика?