Судья не просто некрасива, но по-настоящему безобразна. Как странно, что я разглядел это лишь сейчас. Со своими огромными губами, обрамляющими огромный рот, выпученными и к тому же увеличенными стеклами очков глазами и бородавками на лице она похожа на жабу. Сравнение не свежо, но — объективно. Чем больше женского безобразия я замечаю в судье, тем легче становится на душе. Ты можешь, тетя Жаба, стараться сотворить со мной все, что позволит тебе дышло нашего закона, но осуществить эти гнусные намерения тебе не позволит мой классный адвокат! Слава Богу, институт защиты у нас пока еще не отменен. Да и прокурор грозился подсобить.
Спустя пару часов после начала заседания для меня уже не подлежит сомнению, что так называемые народные заседатели торчат здесь исключительно в качестве мебели, а прокурор — идиот. Набитый идиотизмом чиновник. Что же они держат на службе таких бестолковых? За все время процесса он не сумел задать ни одного вопроса, чтобы не сесть в лужу. Быть может, поэтому он не спешит с прокурорской версией расследования? Провел это параллельное следствие явно не он, вот и не торопится. Ему и с позицией официального следствия никак толком не разобраться…
Но почему в бой с тяжелой артиллерией, авиацией и силами быстрого реагирования все не вступает командующий нашей обороняющейся армией — мой адвокат? Не пора ли, Михаил Абрамович? Гипнотизирую его, пытаясь привлечь внимание, чтобы затем жестами дать знать о необходимости начала атаки. Однако адвокат, по-прежнему подбрасывая допрашиваемым незначительные вопросы, словно поддерживая жар в тлеющих угольях, даже не смотрит в мою сторону.
Судья задает мне какой-то очередной вопрос из разряда вероломных, и я, поднявшись со скамьи, начинаю говорить, да только не на предложенную тему, а о том, о чем никак не начинают ни адвокат, ни прокурор.
— Подсудимый, отвечайте по существу заданного вам вопроса! — Но меня уже не унять. Из меня прет. — Подсудимый! Говорите по существу.
— А я и говорю по существу. Сейчас, Жаба, ты услышишь мою исповедь и, возможно, изменишь свое отношение ко мне, — кричу я и начинаю рассказывать про убийство Настюхи.
— Подсудимый, я делаю вам официальное замечание по нарушению порядка в зале судебных заседаний!
Не обращая внимания на предельно гневный тон, в котором произнесена эта скрытая угроза, продолжаю повествование. Меня поддерживает не только прилив сил, но и своего рода вдохновение, в которое я вкладываю месяцы терпеливого ожидания.
— Подсудимый! Я вынуждена официально сделать вам второе замечание. Отвечайте по существу задаваемых вам вопросов.
— Дайте мне рассказать самое важное, иначе вы ничего не поймете во всем…
— Подсудимый, вы лишаете суд возможности выполнять требования Уголовно-процессуального кодекса…
— Да это не я лишаю, это вы меня лишаете такой возможности. На следствии я…
— Подсудимый, я делаю вам третье официальное замечание. Я должна вас предупредить, что в случае дальнейшего неповиновения требованиям суда и Уголовно-процессуального кодекса я буду вынуждена удалить вас из зала.
— Но я прошу дать мне возможность рассказать…
— Подсудимый…
И тут я срываюсь. Неожиданно не только для всех, но даже для себя самого. Это похоже на наваждение. На помутнение рассудка. Это истерика… Провал, гибель, конец… Я ору на судью, задыхаясь от нехватки воздуха, захлебываясь, перемежая обвинения с оскорблениями, тараща глаза и строя устрашающие гримасы. Конвоиры окружают меня, оградив от зала и требуя замолчать, но мимо их голов, над их плечами я продолжаю обливать судью гневом и грязью до тех пор, пока один из конвоиров, достав из кобуры пистолет, не подносит его к моему лицу. Вид черненого металла наконец остужает мою ярость, я осекаюсь — и, мгновенно осознав всю глубину своего бессмысленного и чудовищно глупого, непростительного поведения, замолкаю.