Вчера в палату кинули новенького. Непонятно, почему не в буйное, а к нам в отделение — такого-то горлопана. С крайней койки согнали тихого психа, дожидавшегося лежачего места, быть может, несколько месяцев, и потерявшего его в мгновение ока. Новенький — с испитым, почерневшим, похоже от пьянства, лицом, — мужик неопределенного возраста, порабощенный, вероятно, белой горячкой, отчаянно отбивался от санитаров. Активно прибегая к помощи дубинок и кулаков, его повалили на кровать и пристегнули к ней специальными ремнями. Мужик бился в бреду, порываясь разорвать путы. Ему всадили несколько уколов, должно быть, аминазина, а может, и серы. Не помогло. Облили холодной водой. Впустую. Попытались спеленать укруткой, но не смогли: белогорячечный так извивался, дергался и метался по сторонам, что опутать его скрученными в жгуты простынями не удалось даже при поддержке самых увесистых зуботычин. В конце концов буйного заширяли прямо-таки лошадиными дозами какой-то оглушающей гадости — и он угомонился, напоминая о себе лишь сдавленным мычанием и редкими выкриками.
Все о нем почти уже забыли, предавшись своим делам: психи — сновидениям, воры и санитары — пьянству, когда вдруг среди ночи новенький, невообразимым образом выпутавшись из лямок и простыней, рванул из палаты по коридору отделения, сметая со своего пути санитаров.
Несколько мордоворотов, еле скрутив и нещадно лупя безумца, вновь повалили его на кровать, но и в горизонтальной плоскости борьба продолжалась еще не менее четверти часа. Белогорячечный бредил, считая, похоже, всех обидчиков своими собутыльниками. Яростно понося санитаров черным, но вместе с тем каким-то убогим матом, он разрывал крепчайшие путы и вырывался из крепких рук. Завершилась эта по-настоящему жестокая битва тем, что мужик, измордованный до превращения в кровавый бифштекс и обдвиганный уже просто чудовищными дозняками какой-то мерзости, внезапно обмяк в объятьях санитаров и как-то подозрительно быстро затих.
Сквернословя, отирая от рук кровь и тяжело дыша, победившие санитары ушли пить водку, а когда вернулись через полчаса, не забыв принести заказанные пару бутылок ворам, то, оглядев и ощупав безжизненное тело усмиренного, без всякого сожаления или удивления, как-то привычно-равнодушно и даже с некоторым злорадством констатировали:
— Сдох, собака.
— Ну и хрен с ним. Туда и дорога!
Матеря мертвого за неуемный норов и оставленные им повсюду обильные следы крови, санитары наспех отерли бурые пятна с пола и поручней кровати и унесли окровавленные простыни с глаз долой, взамен принеся другие. Одну застелили поверх матраца, а во вторую завернули бездыханное тело, затянув в ногах и изголовье тугие узлы.
— Братва, неудобняк вам ужин портить, — сказал один из санитаров ворам.
— Все ништяк, — отозвались из угла. — Не минжуй, земеля, нам ваши правилки до фонаря. Хоть всех дуриков тут поникайте — только нас не троньте.
— Ну вы в случае чего ничего не видели, не слышали.
— Нет базара, земеля. Да мы ж дуру гоним, нас никто и не спросит.
— Ну так, на всякий случай.
— Все путем, земеля. Жмура-то когда на сквозняк возьмете? По утряне? Ну, лады, земеля, лады.
Дождавшись, когда сопенье и храп в воровском углу присоединились к уже давно разливавшимся по палате, я осторожно, стараясь не скрипнуть лишний раз пружинами койки, встаю, надеваю пижаму, обуваю тюремные коцы и на цыпочках подхожу к постели упокоенного. Чутко вслушиваясь в окружающие звуки, разворачиваю простыню, переношу тело на свою кровать, накрываю его одеялом, руки вытягиваю поверх него, голову укладываю на подушку и лицо до волос прикрываю полотенцем. А сам возвращаюсь к месту убийства, прихватив свою простыню. Расстилаю ее на кровати и, улегшись сверху, заворачиваюсь в саван, затягивая его углы в тугие узлы. С первого раза мне это не удается, но спешить некуда, до утра еще есть время — и я стягиваю их все туже и туже…
— Ноги бери! Тяжелый, гад. Ну как?
— Нормально.
— Сами дотащим?
— Должны.
Стараюсь почти не дышать, если только совсем чуть-чуть прихватываю воздуха — и то поверхностно. Пот катит просто градом. От нервов. Не дай Бог — почуют. Только бы не выдать себя. Это мой единственный шанс. Если простыню развяжут здесь, в палате, — мне конец. Однозначно. Если в морге — еще посмотрим.