— Ты чо тут делаешь? — наседает громила, тщательно ухватывая меня за лацканы пижамной куртки, словно собираясь применить бойцовский прием.
— А ты?
— Я тебя спрашиваю.
— А я — тебя.
— Слышь ты, ублюдок, я тебя щас тут урою.
— Попробуй. За остальное не отвечаю, но крику — точно не оберешься. Вся больничка проснется.
Сейчас все и решится. Если у бандюгана тут все схвачено по-серьезному — плевать ему на мои угрозы. Отметелит — кричи не кричи — до смерти. Санитары с надзирателями еще и помогут. И увозить никуда не надо, холодильник под боком. Но если в лишнем шуме этот бугай не заинтересован, а это, похоже, действительно так — говорит вполголоса и все время оглядывается на дверь, словно опасается, не зашел бы кто, — то у меня есть шанс: он должен принять мои условия. И он, кажется, готов хотя бы меня выслушать.
— Чо те, придурок, надо?
— Того же, что и тебе. Ломануться отсюда.
— Ну и как ты хочешь ломануться?
— Как и ты.
— Что значит — как и я?
— А то и значит — в гробу. Вот в этом, — киваю на разверзнутую домовину. Веко дергается пуще прежнего, но руки и колени, на удивление, не дрожат, и в животе — порядок. Да, я знаю, такое бывает: в моменты наивысшей концентрации воли тело, хоть и напряженное донельзя, ведет себя достойно. Это потом, когда схлынет стресс, нападут и лихорадка, и страх. Но в текущий момент я собран и выдержан, быть может, как никогда в жизни. Иначе, как видно, и быть не должно, ведь он, этот момент, — мой последний и единственный шанс. Другого уже не будет. Такие шансы больше не выпадают.
— Да ты совсем очумел! — в ярости трясет меня за грудки бандит, не повышая, однако, голоса.
— Не больше, чем ты. Без меня ты отсюда не свалишь.
— За тебя кто впрягся?
— Никто. Я сам за себя.
— Не, ну ты, в натуре, просто очумел. Ты хоть знаешь, сколько это стоит?
— Мне все равно: у меня нет ничего.
— Внагляк хочешь дернуть? На шару?
— Хочу. И дерну.
— А пуп не надорвешь?
— Может, и надорву. Но без меня ты отсюда не свалишь.
Где-то гулко хлопает дверь. Руки бандита на моей груди вздрагивают и ослабляют хватку. Кто бы мог подумать: особо опасный, а дергается совсем как обычный фуцман.
— Короче, тащи труп назад и положь где взял! — надсадно шепчет он, подталкивая меня к трупарне, а сам проворно забирается обратно в гроб, усевшись в нем и взявшись за приставленное к нему вертикально второе дно. — Ну! — Бандит корчит угрожающую рожу, рассчитывая, как видно, припугнуть меня этакой малостью.
Где-то совсем уже неподалеку хлопает еще одна дверь. Следующая, похоже, — дверь морга.
Вытянувшись во весь рост в гробу, бандит, посчитав, как видно, излишними дальнейшие переговоры, торопливо накрывается вторым дном, из-под которого едва слышно раздается его сдавленный шепот:
— Быстрее!
Не заставляя себя уговаривать — какие уж тут, к черту, уговоры, успеть бы! — опрометью запрыгиваю в гроб. Деревянный настил от подобного натиска прогибается, какая-то доска даже слегка трещит.
— Тише ты, мудак! — злобный шепот снизу, из-под изголовья.
Внезапно уже совершенно близко, чуть ли не за стеной, опять хлопает дверь. Слышен невнятный разговор и даже шаги идущих.
— Шевелись, пидор! — неистовый шепот снизу.
Плавно заношу крышку гроба над головой и, выдерживая ее на весу в поднятых вверх руках, елозя задом по шершавым доскам, укладываюсь в гроб, крышку же — по мере погружения — опускаю над собою. Тяжелая. В обычной ситуации такую мне ни за что не осилить. Но в том-то и дело, что ситуация — далеко не стандартная. Наконец манипуляции закончены.
Боже, до чего же вовремя: входят по меньшей мере двое. Теперь самое главное — чтобы не открыли крышку. Но и тогда я буду держаться до последнего. Изображать труп. До окончательного разоблачения.
— Этот, что ли? — раздается грубый голос.
— Этот, какой же еще. Только я ж его закрывал вроде.