— Скажите, Борис… Вы уверены, что это самоубийство?
— Нет.
— Не уверены?
— Нет.
— Ну вот, — улыбнулся Олег. — Теперь вы стали односложны. А почему вы не уверены?
Вместо ответа тот вдруг спросил его:
— Олег, у вас есть собака?
Далась ему эта собака.
— Нет, — терпеливо и односложно ответил ему Олег.
— А у меня есть, — сообщил ему Сухорецкий.
— Поздравляю.
— Ротвейлер.
— Это хорошо или плохо?
— Это нормально, — заверил его Сухорецкий. — Вы, наверное, не женаты?
Уф! Кажется, он устал от этого Сухорецкого. Хотя в его дурацких вопросах прослеживалась какая-то пока непонятная Олегу логика.
— Угадали, — ответил Калинин.
— Конечно, — кивнул тот. — Времени нет, кому с собакой гулять?
Вот пристал!
— У меня жена Луку выгуливает.
— Луку?
— Собаку нашу.
Калинин решил поддержать пока разговор. Если он сумасшедший, то лучше пока его не раздражать. А если он нормален, да еще работает старшим следователем по особо важным делам, то, наверно, не случайно все это он ему говорит.
Приняв решение, Олег успокоился.
— Почему Лука? — спросил он. — Никогда не слышал такого собачьего имени.
— Сокращенно от Лукино, — пояснил Сухорецкий.
Калинину показалось, что он ослышался.
— Сокращенно — от чего?! — переспросил он.
— От Лукино, — смотрел на него своими чистыми глазами Сухорецкий. — Лукино Висконти. Режиссер такой итальянский. Слышали?
— Нет.
— Жаль, — искренне огорчился Сухорецкий. — Хороший режиссер. Мы с женой его очень любим. Да жена, кстати, и назвала его Лукино. Ну а я — Лукой. Так привычней.
— Да, — сказал Калинин, чтобы хоть что-нибудь сказать.
— Но мы отвлеклись, — заметил Сухорецкий.
Слава Богу!
— Ага, — кивнул Калинин, чувствуя, что еще немного, и у него крыша поедет от этого Сухорецкого.
— Вернемся от режиссеров к собакам, — предложил тот. Олег подумал, что не удивится, если немедленно расплачется прямо на глазах у этого иезуита.
— Я бы не застрелил Лукино ни за что на свете, — неожиданно произнес Сухорецкий. — Даже если бы весь мир летел ко всем чертям. Собака — очень родное существо. А если ты один, то собака единственное, что соединяет тебя с Космосом, Вселенной, с Богом, наконец. Этого можно не понимать, это не обязательно понимать, но это чувствуют все собачники. Просто большинство из них не может выразить это словами.
Калинин понял.
— Вы хотите сказать, что Арсеньев не мог сначала застрелить собаку, а потом себя?
— Да.
Калинин с восхищением смотрел на этого парня. Он действительно ему нравился, этот Сухорецкий!
— Могу и больше сказать, — добавил тот.
Олег насторожился.
— Слушаю вас, Борис.
— У человека, который держит собаку, гораздо меньше шансов покончить с собой, чем у одинокого человека, у которого ее нет. Вы поняли меня?
Олег кивнул.
— Думаю, что да. Понял.
— Ну тогда, — небрежно бросил Борис, — вам незачем знать, что было написано в предсмертной записке.
Калинин вытаращился на него:
— Записка?!
— Так точно.
— Что было в записке?
Сухорецкий пожал плечами:
— Самые обычные слова: «Счастье — это когда тебя понимают».
— И все?!
— И все, — согласился Сухорецкий.
— Знакомая фраза.
— Да. Из фильма «Доживем до понедельника».
— Но эта фраза может означать что угодно! Не обязательно считать это предсмертной запиской.
— Но можно и считать, — возразил «важняк» — Нам и посоветовали настоятельно так сделать.
— Кто может давить на Генеральную прокуратуру?
— Я вас умоляю, Олег. На Коржакова давят, а вы — на Сухорецкого. Кто захочет, тот и задавит.
Калинин внимательно на него посмотрел и твердо спросил:
— Имя?
— Мое?
— Не глупи, Боря.
— Киселев, Олег. Илья Михайлович Киселев.
— Это что за птица?
— ЦСА.
— А это что так… — начал снова Калинин и замолчал.
Сухорецкий произнес эти три буквы не как аббревиатуру, а как одно слово — «цса», и поэтому он не понял поначалу, что тот имел в виду «це-эс-а». Центр стратегического анализа. Не больше и не меньше.
Он посмотрел на Сухорецкого и сказал:
— Спасибо, Борис.
— Не за что, Олег. Заходите еще.
— Обязательно. Приятно иметь дело с понимающими людьми.
— Кое-что умеем.
— Спасибо, Борис, — повторил Калинин.
— Это все?
— Все.
— Тогда, с вашего позволения, Олег, я вернусь к своим делам.