Старший тренер встал. Видно было: он сердит. Но сдерживается.
— Мне было очень интересно выслушать ваши соображения, — сказал он. — И такой каскад блестящих примеров. Но… Передо мной четкая задача: дать ежегодно восемнадцать перворазрядников. А спустя два-три года с меня потребуют и мастеров. А ваш мальчик…
— Бесперспективен? — не без ехидства подсказал Григорий Денисович.
— Именно.
— Ну, хорошо, — Григорий Денисович тоже встал. — Я буду жаловаться…
Тренер наклонил голову. Пожалуйста, мол.
…На улице Григорий Денисович поглядел на унылого Юлу.
— Эй, — сказал Григорий Денисович. — Не кисни! Мы еще повоюем.
Но шли дни, а никакой «войны» Юла не видел.
Каждое утро встречался он на дворе с Григорием Денисовичем. Вместе делали зарядку.
Юла теперь видел: особенно много занимается Григорий Денисович своей раненой ногой. И скакалка — для нее. И вприсядку — для нее. И подскоки, пробежки — все для нее.
В короткие минуты передышек, урывками, говорили. О Кванте, о погоде, о футболе. О подводных лодках, йогах, солнечном затмении. Но о спортивной школе Григорий Денисович молчал. Будто вовсе забыл о ней. А Юле неловко было напоминать.
Так прошли недели две.
— Выздоровел, — сказал однажды Григорий Денисович.
Юла не понял.
— Директор спортшколы наконец-то изволил выздороветь, — пояснил Григорий Денисович. — Я по телефону узнал. И договорился. Завтра идем к нему. В пять. Ясно?
Сердце у Юлы громко стукнуло и остановилось. Он лишь кивнул. Голос у него вдруг пропал.
Вечером он обо всем рассказал Жене.
Она промолчала. Долго шли они так, молча.
— Знаешь, Юлий, — наконец сказала она. — Ты только не сердись… Ты меня удивляешь… По-моему, человек должен развивать свой талант, свои способности. Вот Венька, например. Он прирожденный математик. И стремится стать хорошим математиком. Это естественно. Смешно, если бы Венька вздумал стать, например, певцом.
Юла улыбнулся. Это, и впрямь, было бы забавно. Венька даже мотив «Варяга» так нещадно врал — получалось похожим то на «Дубинушку», то на «Варшавянку».
— А я вот люблю животных, — продолжала Женя. — Мама говорит, что когда мне было всего три года, я уже не пропускала ни одной кошки. Ходила вся исцарапанная. А в четыре года я вылечила ворону со сломанным крылом. И приучила ее каждое утро приходить к нам на крыльцо и здороваться. Значит, мне надо становиться зоологом.
— Безусловно, — подтвердил Юла. — Ты будешь Павловым. Или Дарвином. Или этим… который микробы… Поль де Крюи.
Но Женя не отозвалась на шутку.
— А вот ты, — продолжала она. — Ты, как нарочно, делаешь все наперекор самому себе. Да, наперекор своей природе. Только не сердись… Ты не слишком рослый. И не очень мускулистый. А почему-то вбил себе в голову стать силачом. Но это же не твое призвание! А у тебя ведь есть, наверно, какой-то свой талант. Может быть, в тебе таится великий композитор…
— Нет! — засмеялся Юла. — Не таится!
— Не остри. А может, ты — будущий Блок или Лермонтов? Кто знает? Надо проверить. Надо найти, открыть свой талант, а не лезть на рожон, наперекор всему.
— А если у меня нет талантов? Никаких! — хмуро сказал Юла. — Хорошо Веньке. Или тебе. А у меня — нет. Поняла? Нет особых дарований. И потом, — он вспомнил слова Григория Денисовича, — еще Максим Горький говорил: «Каждый человек может и должен быть сильным». Поняла? Каждый!
Они опять долго шли молча.
Вечер был теплый, тихий. И так хорошо шагалось в этой гулкой, прозрачной тишине.
— Вот ты говорила, что я — справедливый, — сказал Юла. — Предположим. Но, может, я для того и хочу стать сильным, чтобы воевать с подлецами и мерзавцами. Дистрофику долго не выстоять.
Они опять замолчали.
— А помнишь, Юлий… Только ты не рассердишься? — вдруг сказала Женя.
Юла пожал плечами. Откуда он заранее может знать?
— Понимаешь… — Женя смотрела мимо Юлы. — Помнишь, ты удивлялся: откуда взялся Григорий Денисович? Ну, когда ты дрался с Башней…
Юла кивнул.
— Так вот… — Женя говорила все медленнее, будто на ходу решала: сказать или нет? — Так вот… — повторила она. — Это я…
И умолкла.
— Что ты? — не понял Юла.
— Это я… Сказала Григорию Денисовичу что вы там с Башней… Чтобы он быстрей… на помощь…
Юла остановился.
— Только не сердись, Юлий, — торопливо зачастила Женя. — Понимаешь, я сидела дома и все время глядела на часы.