Олдрих уже не вопил — он потерял сознание. Я передал его кому-то на руки, развернулся, рубанул секирой ближайшего норманна и кинулся помогать кузнецу Аббе и Цедрику закрыть створки ворот. Последнее, что я заметил, так это своего хромого воина Гирта, пытающегося протиснуться в проем створок. Я оттолкнул его, и створки захлопнулись. Мы бросили брусья в пазы и наконец смогли перевести дух. Снаружи сильно стучали, ломились. Я даже различил голос Гирта, славшего проклятья на мою голову, а еще через миг раздался его отчаянный вопль.
— Это же был ваш воин, — тяжело дыша, заметил Цедрик.
Я только махнул рукой. Нестрашно потерять одного или двоих, когда спасены остальные. К тому же Гирт спал с одной из моих жен.
Снаружи на ворота посыпались глухие мощные удары. Видимо, норманны пытались прорубить их секирами. Потом с глухим ударом упал мост — этим псам все же удалось опустить его. И тотчас удары в ворота участились. Конечно, их створки были сделаны на совесть, но нападавшим нужен был по крайней мере таран. А сейчас пусть наши стрелки снимают их, пока у нападавших не пройдет охота подставлять себя под жало стрел и дротиков.
Но оказалось, Утрэд приготовил для них кое-что получше. Он велел лить с башни на нападавших кипящую смолу. И как же орали, вопили, стонали эти норманны! Сладостная картина! Враги горели, метались, катались по дамбе, сваливаясь в воду, тонули. Ибо когда смола проникает под доспехи, ее адского жжения не охладит даже ледяная вода.
В конце концов норманны отступили. Мы ликовали, кричали, хохотали. А тут еще с таким трудом отвоеванный ими мост воспламенился, и Тауэр-Вейк оказалась отрезанной от дамбы. Правда, ворота тоже загорелись, и нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы погасить их. И все это под обстрелом норманнских лучников.
Когда все окончилось, я почувствовал, как устал. Но самое дивное — у меня не оказалось ни единой царапины. Ну чем не повод, чтоб возликовать! Но я не ликовал. Поднялся на этаж, где лежали раненые. Женщины оказывали им помощь, перевязывали. Я увидел леди Гиту, склонившуюся над Олдрихом. Мой сын был без сознания. Сегодня он проявил себя как мужчина, спас меня. И если ему суждено умереть, я буду с гордостью вспоминать о нем.
Гита увидела, как я смотрю на сына.
— Он крепкий парнишка, Хорса. И хотя наконечник одной стрелы с трудом удалось достать, а древко второй раздробилось, жизненно важные органы не повреждены.
Разрезав куртку и тунику на плече Ольдриха, она промыла рану каким-то остро пахнущим снадобьем. Что ж, она провела большую часть жизни в монастыре, а там неплохо обучают врачеванию.
— Так я могу быть спокоен за Олдриха?
Гита как-то странно поглядела на меня.
— Этого я не говорила. Ранение серьезное. Хорошо, что он в беспамятстве и не ощущает боли. Я же со своей стороны сделаю все, что могу. Но боюсь…
Она виновато развела руками.
— Наконечник глубоко вонзился, нам пришлось сильно разрезать мышцы, чтобы достать его. И эти щепки от древка…
Я отвернулся, не мог глядеть, как она что-то извлекает из кровавого месива, в которое превратилось плечо Олдриха. Крови я не боялся только во время схватки. А так… Я не мог этого видеть, начинало подташнивать.
Гита негромко сказала:
— Боюсь, что твой сын, Хорса, не сможет более владеть рукой.
— Рука-то левая, — заметил я, все еще не в силах оглянуться. — Настоящему воину нужна правая, чтоб держать оружие.
И опять этот ее странный взгляд. Я ушел. Мне надо было хоть немного отдохнуть.
Я проснулся от шума в башне и за ее стенами.
— Кровь Водана! Что происходит?
Но особой тревоги на лицах людей я не заметил. Скорее даже воодушевление.