Ижорский
Шутишь?
Кикимора
Только!
Что ж? по рукам?
Ижорский
Бумага где?
Кикимора
(подает ее)
Изволь-ко!
Ижорский подписывает.
ДЕЙСТВИЕ II
ЯВЛЕНИЕ 1
Кабинет Ижорского; его нет дома; Кикимора сидит перед камельком в вольтеровских креслах; смеркается.
Кикимора
Как весело моим товарищам-духам!
А мне как скучно!
Как тесно средь людей, как вяло и как душно!
Друзья, друзья! раздолье вам:
Вы вьетесь к светлым высотам,
Перелетаете моря и сушу,
Подслушиваете природы душу,
Таинственный бой жил земных,
Вниз смотрите очами звезд златых,
Поете в гласе бурь, средь пламени трещите, —
Меня, изгнанника, вы, братья, помяните!
И, если близко кто порхает в ветерке,
Или работает и роет подземелье,
Или вкушает сладкое безделье,
Купаясь в быстром, алом огоньке,
Вот в этом, например, что в камельке,
Пусть мне предстанет! пусть веселье
С ним посетит меня в угрюмой келье!
Мне грустно: я сижу нахмуряся как сыч,
Сижу, Ижорского хандрою зараженный,
Вздыхаю, как влюбленный,
И сонный монолог читаю, усыпленный...
Придите же!
Саламандр Знич выскакивает из огня.
А! здравствуй, Знич!
Знич
Не думал, не гадал в тебе найти поэта!
Брат, славная тобой элегия пропета!
Ха! ха! ха! ха! как ты, Кикимора, смешон!
Дай осмотрю тебя со всех сторон:
В руке газета,
А на носу очки,
Глубокомыслия и дельности примета!
Где прежние твои прыжки?
Проворство где былое?
Кикимора
Оставь меня в покое!
Я без того сердит:
По милости наушников и Буки
Мне умереть пришлось со скуки...
Знич смеется.
Все вашу братию смешит!
Поверь, мне не до смеха:
Плохая тут потеха
Дни проводить с брюзгой,
Кому все надоело под луной.
Хоть бы он раз, хоть бы ошибкой
Меня порадовал улыбкой!
Казать ему я истину взялся,
Срывать с людей, с их помыслов личину;
Вот думал: угожу! Кляну свою судьбину:
Расшевелить его нельзя!
Кто б ни был, а при мне свои все мысли,
Все тайны выскажет; сам случаи расчисли,
От них хотя бы кто да хохотал —
Пример: писатель; издает журнал;
Заглавье чудо: «Беспристрастный»!
Судья стихов и прозы самовластный,
Он уши свету прожужжал
Про чистую свою любовь к наукам; я же
Смекнул, что чистота его вся в саже;
С ним свел Ижорского, и был мой журналист
Речист!
С глазами, полными огня и чувства,
Он стал — ты отгадал — ругать искусства,
С восторженным размахиваньем рук
Стал поносить безумный бред наук
И восклицал: «Нет! только в деньгах счастье,
К ним только, к деньгам, есть во мне пристрастье;
За деньги — Пушкина я унижать готов,
За деньги Пиндар мой — Свистов!»
Так толковал герой бумажный,
Но сохранял и вид и голос важный
И надрывал витийством грудь;
Что исповедал нам, нимало не заметил
И только помышлял и метил,
Как нас надуть.
Знич
Смеялся твой Ижорский?
Кикимора
Он? ничуть!
Зевал. Когда ж ушел писатель,
Зевнул, еще зевнул и мне сказал: «Приятель,
За истину твою и гроша я не дам.
Ее и прежде знал я сам,
И для таких, как это, откровений
Не нужен мне ни злой, ни добрый гений».
К влюбленным я его привел потом:
За постоянство их хвалили всюду,
Дивились все их нежности, как чуду, —
Но нам они простейшим языком
Признались, что друг друга ненавидят,
Смешнее ничего любви не видят
И только для того доигрывают роль,
Чтобы о них не замолчали в свете.
И мы отправились оттоль
К ученому: его застали в кабинете
За книгами; но книги ела моль;
Он нам сказал: «Они единственно для виду,
В них в год заглядываю раз;
Труды и чтенье пагуба для глаз».
Вот завернули к Аристиду
Новейших дней, к судье: «Сердечно бы я рад, —
Так говорил судья, — продать неправде душу,
Но, мой почтеннейший, я трушу!
Ведь сто рублей и тысяча не клад,
И предлагать такую малость глупо;
Большая у меня семья —
Дарить, так уж дарить не скупо!»
Два франта к нам пришли; их прозвали: друзья;
Что не солгали
Красноречивой древности скрыжали,
Что подлинно Дамон и Пифиас живали,
Из их примера утверждали;
Друзья уселись — и тогда...
Ты отгадаешь их признанье:
То было их последнее свиданье, —
Друзья расстались навсегда.