Ванька
Как в Московском царстве,
В русском государстве
Жил-был скоморох.
Был плясун проворный,
Был певун задорный
Ванька-скоморох!
Вдруг не стало шуток!
<Песен>, прибауток;
Только ох да ох!
Ах! с тоски, с кручины
Тоне стал лучины,
Весь исчах, засох!
А с какой причины
Точат грудь детины
Плач и стон и вздох?
Али кем обижен?
Белый царь пострижен,
Свел царя холоп,
Свел в тюрьму с престола...
Ох! святый Никола!
Лечь бы в темный гроб!
Захарья
Ты видишь: прежний шут царя Василья,
Теперь же полуумный и блажной.
Сидели вместе в той же мы темнице:
За песни он, которые, шатаясь
По улицам, юродствуя, певал;
Я — не за песни. Смерти ждали мы:
Уж был и день назначен; что же? Я
Стряхнул оковы, выломил решетку,
Освободил и шута и себя.
Признателен мошенник: песню в честь мне
Успел сложить! — Да полно вздор молоть;
Пора: пусть кто-нибудь меня проводит
К боярам-воеводам. Их не грех
(Скажу я мимоходом) уподобить
Орлу и лошаку и осетру,
Которых бы в одну впрягли телегу:
Тот тянет вверх, тот вниз, а осетер,
То есть Иван Заруцкий, прямо в воду.
Сцена 3
Великолепный шатер Трубецкого. Трубецкой, Прокофий Ляпунов, Заруцкий, боярин Иван Салтыков, окольничие князь Иван Голицын и Артемий Измайлов, князья Волхонский, Литвинов, Масальский; Просовецкий, Заварзин. Посреди стол с бумагами; за пологом в другой половине готовят обед. При первых словах Трубецкого Феодор вызывает Прокофия Ляпунова, который выходит и шепчется с братом вне ставки.
Трубецкой
Я бы согласен, и никто, надеюсь,
Не обвинит меня в насильях тех,
О коих здесь помянуто.
Измайлов
Никто,
Князь Дмитрий Тимофеич, — бог свидетель!
Трубецкой
Благодарю, Артемий; но...
Просовецкий
К чему
Отдать себя на волю этой думы,
Которая не нами созвана?
Голицын
Не всеми нами.
Трубецкой
Сверх того скажу:
Нет в думе голосов мужей синклита,
Больших, старинных, родовых бояр.
Заруцкий
Ведь Ляпунов нам объявил о них,
Что все они прельстились славой века,
От бога отступили и к врагам
Жестокосердым западным пристали
И обратились на своих овец.
Измайлов
Смеешься, атаман, а прав Прокофий:
Свободный голос трудно им подать;
Они в Кремле в опеке Сигизмунда.
Входят Ляпуновы.
Трубецкой
Нет подписи святителей великих.
Прокофий
Что до святителей, князь Трубецкой...
В темнице страстотерпец Гермоген,
Но вот Захарья, от него посланник...
Бежал из-под секиры из Кремля...
Он сам сидел в оковах, но нашел
К устам и слуху патриарха путь.
Желанье думы знает патриарх
И письменно прислал свое благословенье.
Князь, почерк ведаешь его руки:
Тут нет подлога.
(Подает бумагу.)
Трубецкой
Кто же о подлоге
И мыслить может?
(Прочитав, крестится и целует бумагу.)
А! Захар Петрович!
Добро пожаловать! — позволь в тебя,
Гость дорогой, всмотреться. Мы давно
(Всему виною старый шубник Шуйский)
С Москвой расстались; в люди вышел ты
Без нас, приятель; много про тебя
Слыхали, да в лицо тебя теперь
Впервые видим... Честь тебе, Захарья!
Ты разом кончил то, что с Шаховским
И Телятевским мы предпринимали,
За что погиб Болотников; ты свел
С престола недостойного Василья.
Прокофий
Оставим, князь. Хотя и сам я был
Клевретом брата, а хвалиться нечем.
Чем отдавать в добычу полякам
Родную землю... Впрочем, царь Василий
Сам виноват — был слишком мягок, слаб:
Срубить бы было голову Захарью,
Да голову Прокофью и — другим, —
Сидел бы и поныне он на царстве.
Захарья
Спасибо, братец!
Прокофий
Не за что.
Заруцкий
Шутник
Наш воевода.
Захарья
Здравствуй, пан Заруцкий!
Мы резались с тобой когда-то.
Заруцкий
Да;
А, кажется, теперь друзьями стали.
Захарья
Надолго ли?
(Измайлову)
Артемий, старый друг!
Ты лучше новых двух, — как говорится.
(Голицыну)
Челом от братца, князь Иван Васильич!
(Другим)