Поэмы. Драмы

Андана

Я твой служитель,
Я твой Газем: что мой властитель
Прикажет, все исполню я...

Иван

Итак, голубушка моя...

Высекает огонь, засвечивает фонарь и начинает искать вместе с Анданой; они попеременно подходят к оркестру.
Андана

Весь кротость он, весь снисхожденье,
Избранник сердца моего!
Из сладкозвучных уст его
Не мед ли даже поученье?
Мой друг боится оскорбленье
Нанесть усердью моему;
Вот почему
Он притворился чуть не жадным
К безделкам этим безотрадным,
А что они душе его?

(Удаляется.)
Иван

Нет! не найду я ничего!
Пожалуй, скажут: «И того,
Что получил ты, предовольно!»
Положим! все ж и думать больно,
Что, может статься, тут прекраснейший алмаз
Упал, в песке завяз,
И навсегда исчез для кошелька и глаз.
Как ни крепись, вздохнешь невольно,
И ясно скажет этот вздох:
Жемчуг и яхонт не горох,
Да и горох продать бы можно.
Такие ж вещи, клад такой
Рассыпать по степи сухой,
Растратить — видит бог! — безбожно!

(Удаляется.)
Показываются Кизляр-Ага и бухарские воины.
Кизляр-Ага

Вот они!
Осторожно!
На огни!

Воины

Взяты! взяты!
Переняты
Все пути!
Невозможно
Им уйти!

(Отступают в темноту.)
Андана и Иван сходятся.
Иван
(вздрагивая)

Чу! что? из уст безмолвной степи
Несутся голоса!
Чу! зазвенело, словно цепи,
Или копье, или коса,
И что-то, как пылающие очи,
Из мертвой глубины угрюмой, черной ночи
Сверкнуло мне в глаза!

Андана

Это, друг, ковыль густая,
Злак, пустыни волоса;
Волоса те отягчая,
Блещет, будто огневая,
От лучей луны роса.
Ветер, шепча с повиликой,
Мчится в даль по степи дикой:
Их ты слышишь голоса.

Воины
(приближаясь)

Взяты! взяты!
Не уйти!
Переняты
Их пути!

Иван

Слышишь, Андана?
Мне ли погони
Не распознать?
Вижу с кургана
Шлемы и брони,
Воинов хана
Целую рать.
Ах! даже кони
Мне из тумана
Ржут: «Погибать!»

Входит Кизляр-Ага с воинами.
Кизляр-Ага

Так! — погибать! Сдавайся: ты мой пленник!

Иван

Помилуй! я совсем не виноват:
Причиною она и плут, мошенник,
(Куда девался он?) — Булат!

Кизляр-Ага

Булат? а где он? отвечай, изменник!

Иван

Он ускакал.

Кизляр-Ага

Куда?

Андана

Навстречу вам.
Ни этот юноша, ни он, кто я, не знали;
В одежде отрока они считали
Андану отроком; едва ли
И час прошел, как случай им явил,
Что не Газем Андана.
Но мне свидетель бог, создатель сих светил,
Что рода моего и сана
Не знает иноземец и теперь.

Иван

Не знаю, благодетель! — мне поверь!
И ежели то знать опасно
(Опасных тайн боюсь ужасно),
На этот счет мы будем, друг Газем,
Я глух, как тетерев, а ты, как рыба, нем!
Не из большого бьюсь; я, видишь, скромный малый:
Частичку суеты на память мне пожалуй
И, с богом, поезжай в Бухару, в свой харем!

Андана

Как он великодушен!
Как обо мне одной печется! Как послушен
И в этот грозный час
Заботливости самой нежной!
Бесстрашный, безмятежный,
Он мыслит: «Только бы я спас
Ее благую славу!»
И вот тлетворную отраву
На собственную льет.
Чудесен дерзостный полет
Столь совершенного самозабвенья:
Иному малость — смерть, но, будь метой презренья, —
И ужаснется! — А, напротив, он?
Он подавляет благородный стон
В груди своей высокой
И говорит: «Из рук судьбы жестокой,
Андана, имя вырву же твое!
Бесславие мое
Избавит, друг, тебя от нареканья.
Мои слова, мои притворные деянья
Злословье самое введут в обман,
И даже клевета воскликнет: сей Иван,
Сей низкий трус, сей подлый себялюбец,
Любовником царевны быть не мог;
Он просто вор, пробрался к ней в чертог,
Украл ее; в степи же, душегубец,
Ее зарезал бы, — по не позволил бог».