Младой боярин Юрий там
Дает богатый пир друзьям:
Их много за столом накрытым,
Сидят — и за обедом сытым
Похваливают мед его;
И речь зашла про сватовство,
И с смехом молвил Глеб дебелый,
Лихой наездник, ратник смелый,
Но жесткий, как его булат:
«Послушай, Юрий! в битве хват,
А что в любви — ты трусоват;
Вот мешкать! — Пусть другого, брат,
Да ведь тебя князь не обидит;
Он только то и спит и видит,
Чтоб вышла за тебя сестра.
Сестра же... сжалься, друг: пора!
Бедняжка по тебе вздыхает,
Горюет, плачет, сохнет, тает!»
Смеются гости. У дверей
Вдруг показался Елисей;
И продолжает Глеб: «Ужели
Тебе еще не надоели
Твои красотки? — Не шали!
Смотри, чтоб слухи не дошли
До суженой твоей ревнивой».
И снова хохот. Молчаливый
Хозяин на иглах сидит;
В дверях церковник, как убит,
Тяжелой грустию тягчимый,
Стоит немой и недвижимый.
«Добро пожаловать, отец! —
Боярин молвил наконец. —
Эй, кубок!» — и перед друзьями
Своими белыми руками
Подносит кубок старику;
Но, ах! зальет ли мед тоску?
Смягчат ли честь и пированье
Растерзанной души страданье?
Разъехались: и вот они,
И витязь и старик, одни.
Церковник начал: «Благодарен
За ласковый прием, боярин!
Ты милостив, ты не спесив;
Надеюсь, будешь терпелив,
Не вспыхнешь. — Человек я хилый,
Изволишь видеть; над могилой,
Готовой для меня, стою:
Щади, помилуй дочь мою!
Служитель я господня храма:
Ты в землю дай мне лечь без срама?»
И прервал Юрий старца речь:
«Пусть сердце мне пронзит мой меч
Пусть мне не будет во спасенье
Ни кровь Христа, ни искупленье,
Когда, бесчувственный злодей,
Бесславьем дочери твоей
Тебя, старик, убить намерен!
Клянусь (и будь, отец, уверен:
Нет клятвы для меня святей), —
Чрез три дня я женюсь на ней!»
Про князя помянул церковник,
Про Ольгу; пламенный любовник
Все возраженья отстранил:
Он государю точно мил;
Да верить можно ли известью,
Чтобы его взыскали честью,
Которая так велика,
Что даже мысль о ней дерзка?
Не лицемер младой боярин:
Он честен, прям и не коварен,
Да ослеплен огнем своим.
Когда ж старик расстался с ним,
Он вновь, унынием тягчим,
Он все то весит, все то мерит,
Чему и верит и не верит,
Что вздором назвал бы иной,
Но что загадочной игрой
И чувств и мыслей, сколь ни мало,
Терзать его, как пыткой, стало:
«Согласье даст ли Ярослав
На этот брак? во всем ли прав
Я перед юною княжною?»
Так, мучим страхом и тоскою,
В уединенном терему
Он размышляет. Вот ему
Как будто шепотом сказали:
«Встань! пользы нет в пустой печали.
В дубраву! труд ведь не большой:
В дубраву, к бабушке лесной!
Она беде твоей поможет.
Чего боишься? грех тревожит?
Никто не прожил не греша:
Не пропадет же вдруг душа».
Шептал ли то ему лукавый?
Да вот он уж в глуши дубравы,
И вот уж в хижине лесной,
И ведьму видит пред собой.