ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Пора мне обратиться к вам,
Красавицы! — не вы ль певцам
Даете жар и вдохновенье?
И не рекло ли провиденье:
«До окончания веков
Поэтов, сладостных послов
Из мира красоты нетленной,
Союз бессмертный и священный
Да свяжет с красотой земной!»
И, заповеди вняв святой,
Певцы, касаясь арф согласных,
Улыбки жаждут уст прекрасных.
Из-под волшебных, мощных рук
Исторгнется ли дивный звук,
Дающий тело и дыханье
Всему, что зиждет дарованье, —
Скажите: чье они вниманье,
Сквозь тонкую завесу мглы
Хотят увидеть? — Чьи хвалы
Блаженство их, когда их струны
Бросают в мрак времен перуны,
Когда их дух, отваги полн,
Ныряет в бездну светлых волн,
В безбрежный океан видении,
И машет, гость из рая, гений
Широким, радужным крылом
Над их сияющим челом?
Не ваши ли рукоплесканья
И мне прельстители — мечтанья
Вливали в алчный слух подчас?
Очами духа зрел я вас
И скорбь позабывал земную,
Восторга пил струю златую,
И чудотворный ток огня
Небесного живил меня;
Шептал я: «Дева лет грядущих
Под сению сирен цветущих,
При тихом лепете ручья,
При стоне томном соловья,
На длань приникнет головою,
Прочтет рассказ мой и — слезою,
Росой лазоревых очей,
Почтит отзыв души моей,
Уже спокойной и блаженной,
Но из Эдема привлеченной
К душе ей близкой!» — О мечта!
И сладкие твои уста
Коварного полны обмана?
И, как созданье из тумана,
Подобье замка, легкий пар
Не стерпит, тает, если жар
Прольется с тверди раскаленной, —
Так песнь моя исчезнет? — Пусть!
Я все ж был счастлив: боль и грусть
Стихи от сердца отгоняли,
И отлетали все печали,
Когда, бывало, горних дев,
Цариц гармонии, напев
Ловлю я упоенным ухом
И, уносясь за ними духом
В страну священной старины,
За жизнь и мир приемлю сны!
Не им ли я и ныне внемлю?
Чудесный сходит гул на землю:
Картину древности седой
Мой гений пишет предо мной.
Из-за дубравы восходило
Дневное, пышное светило;
Вспылал, как жар, Тверцы кристалл, —
«Домой боярин прискакал
К невесте?» — Нет, не отгадали:
Под тайным бременем печали
Он мимо окон дорогой
К холму поехал в терем свой...
Боярский терем — тес и камень,
А ведь и он, одетый в пламень,
В багрец и злато, светел, ал,
Боярыни, казалось, ждал.
Живит веселье сердце скал,
Холмы, луга, равнину, воду, —
Роскошный пир на всю природу;
Ликуют дол и высь небес;
Все, даже и осенний лес
Смеется в пурпурном уборе;
Все радостно во всем обзоре, —
Всего не он ли властелин?
Зачем же мрачен он один?
Но вот невесте шлет подарки:
Тут ткани, драгоценны, ярки,
Великолепны; тут жемчуг, —
Из прежних молодых подруг
Счастливой Ксении какая,
На нитки крупные взирая,
Дерзнет сказать: «Жемчуг такой
Видала я». — Жених рукой
Не скудной, прямо тороватой
Прислал невесте дар богатый,
Богат-то дар, да для чего
Нет с даром самого его?
А что невеста? — Что с ней было
С поры, как, тихо и уныло
На полживую посмотрев,
Отец смирил свой правый гнев,
В слезах, в тоске ее оставил
И в дом боярский путь направил?
Поражена, оглушена,
Немая, бледная, — она
Себя не помнила сначала:
Ни чувств ни дум не обретала
В душе растерзанной; потом...
Как в летний зной незапно гром
За душной, грозной тишиною
Стоустной заревет трубою,
Вослед удару вновь удар,
По тверди запылал пожар,
Дождь бесконечный льет ручьями, —
Так дева залилась слезами;
Но в них и ожила она,
Но ими-то и спасена:
Роса надежды — плач печали;
Где вздохи сердце всколебали,
Там уж отчаяния нет;
Сиянье слез — зари привет,
Луч первый вставшего светила
Того, чьи пламенные крила
Свевают с тверди хлад и мрак.
Как по грозе смоченный мак
Головку робкую подъемлет
И шепоту зефира внемлет,
Так, порыдав, на небеса
Взвела и девица-краса
От влаги блещущие взоры
И вслушалася в разговоры
Туги сердечной... Да о чем?
Когда впервые мы найдем,
Что мир обманщик, — грусть младая,
Лелея вместе и терзая,
Нас будто манит в рощи рая,
Но к миру тайную любовь
Не грусть ли в нас вдыхает вновь?
Ведь же, прощаясь с братом милым,
Мы взором нежным и унылым
Сквозь слезы смотрим на него;
Пусть до мгновения того
И были ссоры меж друзьями,
Мы их не помним: перед нами
Он, — и расстаться мы должны!
Мечтает дева: «Где вы, сны
Неверные? — взвились толпою...
Мне под доскою гробовою,
В объятиях земли сырой
Найти отраду и покой;
Искать их прежде — труд напрасный!
А был же люб мне мир твой красный,
Мой господи!» — И вот опять
Малютка плакать и рыдать.
Пришел старик: он сел без пени,
Без укоризны. На колени
Она упала перед ним:
«Итак, с проклятием твоим
Твое дитя в могилу ляжет!»
И вся дрожит и ждет, что скажет...
Он дланью вдоль ее ланит
Повел, их оттер, говорит:
«Всегда ли, Ксения, с устами
Согласно сердце? Я словами
Жестокими тебя сразил;
Но у меня ли станет сил
Тебя проклясть?» — Все каплют слезы,
Да уж на щечках снова розы:
Страшливой нежности полна,
Его лобзает грудь она,
Лобзает и плечо и руки.
Сдавалось, минул срок раз луки,
Сдавалось, с долгого пути,
С опасного, в свой дом придти
Ему судило провиденье...
И вот, окончив поученье,
«Дочь, — он сказал, — благодаренье,
Хвала небесному отцу! —
Нет, не к могиле, а к венцу
Готовься!» — Что же? грудь трепещет?
В очах перун восторга блещет?
Пирует сердце? — Нет? — Ужель?
Достигнута желаний цель,
Мета надежды дерзновенной:
Так может ли в груди блаженной
Еще остаться тайный стон?
О чем теперь, скажите, он?
Падет ли с моря к корню леса
На берег влажная завеса,
Пусть белым паром дол заткан,
Все ж лес чернеет сквозь туман.
Так и родитель сквозь обман,
Сквозь кров блестящий, но прозрачный
Ее улыбки тучи мрачной
Не мог не видеть; да не вник
В вину ее тоски старик.
Он рад, он мыслит: «Буря страсти
У ней не отнимает власти
Столь редкой, трудной над собой.
Прощаясь с скромной нищетой,
Жалеет... Право! — не без боли
Плетется нить высокой доли».