Нет месяца средь тьмы глубокой;
По-прежнему разлив широкий
За валом гонит грозный вал;
Свистящий, хладный вихрь не пал;
Как прежде, воют вопли бури, —
Но уж не тот, как прежде, Юрий.
«Служил довольно миру я, —
Он мыслит, — жизнь моя
Да будет господу отныне
Принос и дар в святой пустыне!
С зениц прозревших снят туман:
Прости же, горестный обман
Мучительных, слепых желаний!
Мне быть игралищем мечтаний,
Быть жертвой безотрадных снов
Довольно. — Сень немых дубов,
Священный кров седого бора,
Прими меня! — С тоскою взора
Не обращу назад, туда,
Где не бывало никогда
Для сердца прочного покоя...
Я духотой земного зноя,
Грозами жизни утомлен:
Нужна мне пристань; освещен
И путь мой к пристани надежной
Из треволненной и безбрежной
Пучины лести, зол и бед!
Убийствен твой кровавый след,
Безумной страсти ослепленье!
Прости навеки!» — Чувств волненье
Его высокое чело
Вновь быстрой тучей облекло;
Но верным близок вседержитель:
Отныне ангел-утешитель
Ему сопутствует везде;
Звезда, подобная звезде
Вождю пловцов в ненастном море,
Горит пред ним и в самом горе.
Вот и отшельник, божий раб,
Из чащи вышел: «Ты не слаб, —
Вещает старец, — но гордыне
Да не предашься! — Как о сыне
Печется день и ночь отец,
И о тебе же твой творец
Так пекся: богу, богу слава!
Мощь — жезл его; любовь — держава.
В свой дом да идешь! — так, не вдруг
(Не скрою) тяжкий твой недуг
Медлительной цельбе уступит:
Не скоро мир сердечный купит,
Кто потерял сердечный мир...
Ни он покров тому, кто сир,
Он слышит страждущих молитвы,
И рано ль, поздно ль, а из битвы
И ты изыдешь, увенчан».
— «Увы! в крови смертельных ран, —
Воскликнул Юрий, — утопаю:
Закроются ль когда? — не знаю;
Но гаснет в персях жизнь моя.
Могу ли возвратиться я?
Когда орлу подрежешь крылья,
Вотще, вотще тогда усилья:
Уж не поднимется с земли!
Нет! дни те для меня прошли,
В которые, неутомимый,
И князю и стране родимой
И я служить способен был.
Не даст ли бог иных мне крыл?
Не время ли к нему, к благому?
К владыке крепкому, живому?
Томлюсь и жажду! Как под тень
К источнику воды олень
Желает из степи палящей,
Так, воспален тоской горящей,
Стремлюсь к единому, к нему!»
— «Завесу с вежд твоих сниму:
Ты край прельщенья ненавидишь;
Но — в нем утех уже не видишь,
Но — обманул тебя тот край.
Нет, друг! стезя иная в рай.
Ты в силах ли в часы моленья
За тех, которых оскорбленья
Отяготели над тобой,
Нелицемерною душой,
Любовью чистой окрыленный,
Взывать к правителю вселенной?
Когда же ты и за врагов
Ему молиться не готов,
Тогда не можешь дать залога,
Что ищешь ты в пустыне бога».
Так отвечал седой мудрец,
Проникший в глубь людских сердец,
Муж опытный и прозорливый,
Который мрак изведал лживый
Вертепов, где игра страстей
Привыкла крыться от очей.
Под мировым огромным сводом
Пред пышным солнечным восходом
Лежит святая тишина;
Журча, не пробежит волна
В реке, стеклу подобно гладкой;
Дается сон и самый сладкий
Пред пробуждением земле;
Луга и горы в влажной мгле,
И дол и небо в ожиданьи,
Пока в торжественном сияньи
Из моря разноцветных зарь
Не выплывет природы царь:
Так точно старцево вещанье
Повергло Юрия в молчанье;
Он строгий взвешивал глагол;
Прилив и дум и чувств борол
В нем дух, с собою несогласный;
Он долго пребывал безгласный;
Но вот промолвил наконец:
«Притворство чуждо мне, отец!
И не таю: я силой скуден;
Тяжел же долг и подвиг труден,
Взложенный на меня тобой;
Но укрепит создатель мой
Изнемогающую душу.
Клянусь, — и клятвы не нарушу:
Врагов прощаю; за врагов
Ему молиться я готов».
Взошло в груди его смиренной
Светило жизни обновленной;
Взошло — и бросило свой луч
Прекрасный, дивный из-за туч
И над свинцовой мглой страданья
В венце чудесного сиянья
Свое бессмертное чело,
Как победитель, вознесло!