Взирал пустынник с умиленьем
На юношу и, вдохновеньем
Предведенья объятый вдруг,
Воскликнул: «Сонм господних слуг
Возникнет здесь в немой пустыне!
Кладешь основу той святыне
И в ней уснешь желанным сном...
Ты взял свой крест, и под крестом
Любовь Христа в тебе созрела.
О сын мой! из темницы тела
Изыду вскоре; близок час —
И ангела услышу глас:
Мне кончились земные лета.
Но бог дает тебе клеврета,
Сподвижника: найдешь его
Под кровом скита моего.
Друг! и ему мечты, надежды,
Обманы, ложь слепили вежды,
Ты враг ему, а он тебе.
Хвала таинственной судьбе!
Благая вас соединила,
Да возрастет в обоих сила,
Да примешь ты клеврета стон
И да тебя утешит он!»
И вот идет за старцем Юрий.
Утихла ярость зимней бури,
И уж рассеян мрак ночной
Над лесом, долом и горой;
Уж день родился: он не красен,
Как мощный вешний день, а ясен;
Не сыплет утро в путь свой роз,
А в серебро одел мороз,
В сверкающий алмазом иней
Седые сосны; в тверди синей
Пожара нет, а все светло, —
И все страдальцу предрекло:
«Мятеж и твоего ненастья
Пройдет, и серафим бесстрастья
В уединении святом
Покроет и тебя крылом».
Но вот и скит, приют отрадный
Больной души, покоя жадной;
И кто же дверь им отворил?
Кто их приветствует? — Ермил.
В ту ж ночь до утра: «Князю слава!» —
Взывало в доме Ярослава;
Гремели гусли, трубы, рог;
Пылал, горел златой чертог, —
И гости чашу круговую
За Русь и за чету младую
Не уставали выпивать;
А Юрия не смел назвать
Никто за чашей круговою.
Лишь Ольга с многою тоскою
В своей светелке за него,
Тебя и сына твоего,
Покров скорбящих, пресвятая!
Свои страданья забывая,
В слезах молила до зари
Одна в ликующей Твери.
ПЕСНЬ ШЕСТАЯ
Воскресла мертвая природа:
Летит с лазоревого свода
На землю красная весна;
А тело старца глубина
Давно прияла гробовая;
И смотрит он уже из рая,
Как трудятся его сыны.
Их мысли в небо вперены:
Хотя в сердцах их тишины
Всегдашней, светлой, совершенной
И нет еще, и тьмой мгновенной
Бывает дух их омрачен,
Но, твердой верой укреплен,
Он почерпает мощь в молитве,
Он побеждает в каждой битве,
Он расторгает, дивный луч,
Покров мимолетящих туч.
Так! бодр их дух; однако тело
Григория с тех битв слабело...
(Пред смертью божий человек
Постриг их; Юрия нарек
Григорием, по толкованью:
«Не предающийся дреманью,
Муж, победивший грешный сон».
Ермила ж Савой назвал он.)
Нередко Сава в час трапезы
На брата бледного сквозь слезы
Глядел и про себя шептал:
«Уныл же век твой был и мал!»
Любимца вспомнил князь: не минул,
Не потухал еще, не стынул
Счастливой страсти первый жар,
Еще пирует сонм бояр,
А уж раскаяния жало
Грудь Ярослава растерзало, —
И в третий день, друзей собрав,
Простер к ним слово Ярослав:
«Труды отбросив и печали,
Со мной вы два дня пировали...
Для пира я и третий день
Назначил было; да, как тень
Убитого вослед убийцы
Идет и воет, — так с денницы
Мутит мне душу до луны,
Так даже в ночь мои все сны
Тревожит образ незабвенный...
Ах! брат мой, мною оскорбленный!
Спасите князя своего!
Где Юрий? — дайте мне его!
Найдите мне его, живого!
Его престолом трисвятого,
Всевышним богом закляну
Мне отпустить мою вину,
Простить мне грех мой!» — Во мгновенье
Княжих гостей объяло рвенье:
Казалось, сердца лишены;
Но, вдруг усердьем возжжены,
Бегут и ищут.
Вот до Глеба
В тот день, когда в обитель неба
Взлетел святого старца дух,
Дошла молва, народный слух:
«Отшельник запрещает ныне
Приблизиться к своей пустыне;
И что же? любопытный взор
Сквозь обнаженный стужей бор
Двух юношей, небезызвестных
Крестьянам деревень окрестных,
Молящихся перед крестом
Однажды видел с стариком».
Тут догадались Глеб и други
И предложить свои услуги
Любимцу князя в лес спешат;
Надеждой лживою объят,
Мечтает каждый: «Благодарен
За память будет мне боярин;
Меня и князь-то наградит».
Прошли они в дубравный скит,
Глядят и видят: два монаха
Покою гроба, лону праха
В лесу кого-то предают.
Был храбрый Глеб суров и крут,
Все у него так и кипело:
Молчать и ждать его ли дело?
Он стал и крикнул: «Чернецы!
Вы что творите, молодцы?
Добром скажите!» — Речь пришельца
Монаха, сына земледельца,
Перепугала; да другой
Так отвечает: «Бог с тобой!
Не видишь ли?» — И, погруженный
В безмолвье, кончил труд священный.
И скорбный совершен обряд,
И потупили томный взгляд
И стали удаляться братья;