Вдруг Юрия схватить в объятья
Дебелый бросился пришлец,
Но Юрий отступил: «Отец
И сын и дух святый с тобою!
Ты не мути нас суетою».
Так, Глеба оградив крестом,
Промолвил он и хочет в дом;
Да воин, переняв дорогу,
Воскликнул: «Не пущу, ей-богу!
Боярин, — нет! ступить не дам! —
Твое благословенье нам
Не нужно, Юрий; от клеврета
Желаем ласки, ждем привета».
— «Благословенье — мой привет;
Не Юрий я, не ваш клеврет,
Считайте Юрья погребенным:
Зовусь Григорием смиренным;
Здесь не боярин пред тобой,
А грешный инок». — «Нет, постой
И выслушай! ты Ярослава,
Ты князя пожалей: ни слава,
Ни золото, ни блеск, ни власть,
Ни даже счастливая страсть
И Ксении краса и младость
Без Юрия ему не в радость;
Твердит одно: «Его! его!
Не пожалею ничего:
Сыщите Юрья моего!»
Оставь же пустынь, — сделай дружбу!
Опять за меч, опять за службу!
На князя гнева не держи:
Пойдем, боярин! не тужи!»
Тут, указав на рясу Глебу:
«Любезный брат, я ныне небу, —
Григорий говорит, — служу.
На князя гнева не держу,
Не сетую и на княгиню:
Но променять на мир святыню
Дерзнет ли раб Христа — монах?
Вот жизнь где кончу — в тех стенах.
За князя теплые моленья,
За вас в тиши уединенья
По гроб свой стану воссылать:
Да будет с вами благодать,
Да осенит вас длань господня!
В последний раз меня сегодня
Ты видел... руку дай! прости!»
Сказал и — скрылся. Не уйти
Тогда уж стало невозможно:
Пошли и князю осторожно,
Что жив, да от сует земли
Отрекся Юрий, — донесли.
Но долго же утрату друга
Из сердца князя взять супруга
Была не в силах. —
Мчится вал,
Несутся годы: амигдал
Уж расцветать там начинал
И ночь пророчил белизною,
Где некогда текли волною
На плечи с гордого чела,
Чернее вранова крыла,
Густые кудри Ярослава.
Не посещалась им дубрава,
Но бог ему дал двух сынов,
Их князь порой не без даров
В обитель отпускал лесную, —
И радость примечал живую
Брат Сава в братиных чертах,
Когда они в своих стенах
Прекрасных княжичей видали...
(Легко стереть письмо с скрижали;
А на душе раз напиши
Волшебный образ — и с души
Уж не сотрешь его до гроба.)
Им отроки любезны оба,
Да чаще взор им поднимать
Случалось на меньшого. «В мать!
Весь в мать!» — шепнул однажды Сава;
Любимец прежний Ярослава
Кивнул, задумчив, головой.
Волна струится за волной;
Дни пролетают, с ними годы:
Князь Ярослав уже в походы
Сынов решился отпускать.
Он собрал удалую рать:
Та рать на чудь и ливь и немцев;
Унять он хочет иноземцев,
Чинящих буйство и разбой
На рубежах Руси святой.
Отправил рать и с ратью той
Отправил и детей властитель, —
И Тверь в дубравную обитель
Не посылает уж гостей.
Прошло еще довольно дней,
И — Ольга овдовела; ей
Теперь бы свидеться с родными,
Теперь бы плакать вместе с ними!
И вот оттоле, где теперь
Ей все постыло, Ольга в Тверь
На время прибыла. Гостила
В Твери вдовица, отгостила
И завтра едет. Как могила,
Молчала и в пучине сна
Еще тонула вся страна:
И что же? — Гостья, сколько можно
Без шуму, тихо, осторожно,
Поднялась без прислуг с одра...
Напрасно все: уже вчера
Хозяйка знала, что сестра
Идти готовится куда-то.
Хозяйки сердце болью сжато:
Как ей не отгадать, куда?
Зовет же и ее туда
Непобедимое влеченье:
Давно в ней тайное мученье,
Давно и прежде ей тоска:
«Ступай!» — твердила; но робка
Виновных совесть, — и, по долгой,
Но горестной борьбе, над Волгой
Решилась ждать сестры она.
«У них не буду же одна;
Да! слез бесплодных не уронит
Хоть Ольга, — может быть, преклонит
Хоть Ольга их сердца ко мне».
Так в предрассветной тишине
Всеобщей, грозной и глубокой,
Она шепталась с одинокой,
Болезненной душой своей.
Идет сестра... Княгиня к ней;
Сошлись; свидетельству очей
Не верит Ольга: «Ты? ужели?»
И — не нашлись: оторопели,
Как уличенные в вине,
Одна перед другой оне.
Но победит, кто чист душою,
Неправый стыд: «Сестра, не скрою, —
Сказала гостья, — в лес я шла. —
Потом, подумав: — Я была
Женой покорной мужу; жала,
Надеюсь, я не погружала
Борису в сердце ни тоской,
Ни ропотом, — я верь: слезой
Не лживой я его почтила,
И свята мне его могила,
Но вырвать из груди своей
Любовь моих цветущих дней
Я силилась постом, молитвой,
Вступала в битву я за битвой;
Напрасно! не могла! — С утра
До ночи, милая сестра.
Во мне одно горит желанье,
В одном желаньи и страданье
И радость почерпаю я:
Вот так и рвется жизнь моя
Раз на него взглянуть, не боле!
Увы! я с ним и в низкой доле
Была бы счастливей царей!
Не ведал он любви моей,
Да, Ксения! — по крайней мере
Предамся этой сладкой вере:
Не ведал Юрий силы всей
Боязненной любви моей...
И мог ли, друг он мой несчастный?
Ведь, над душой своей не властный,
Сам не избег того ж огня:
Любил и он, — но не меня!..
Просить отшельника святого
Хочу я, чтобы всеблагого
Порой и за меня молил:
Сестрица, мне — мне много сил
Потребно в жизненной пустыне».
Так молвила Тверской княгине
Вдова Бориса; та мрачна,
Тиха, угрюма, — вдруг она
Взрыдала, Ольгины колена
Вдруг обняла: «Моя измена
Мне душу жжет сильней огня;
Предательство мое меня,
Гора свинца, тягчит и давит!
Пред светом, пред людьми лукавит
Улыбка моего лица...
Ах! клятва гневного отца
Меня и в славе поразила!
Не выдаст старика могила;
Пусть хоть сопутствую тебе:
О! дай мне вымолить себе, —
Нет, ты мне вымоли прощенье!
Мое отвергли бы моленье
Страдалец Юрий и...» — Ермил
Сказать у ней не стало сил.