Покинув ложе, дня светило
Взошло — и жизни ток излило
На землю с тверди голубой.
А тихо в пустыни лесной:
Там лишь перед двумя крестами,
Внимаем только небесами,
Печальный молится монах.
Знать, иноку любезный прах
Тут спит в безмолвной тьме могильной.
Уж холм один травой обильной
Оброс, ушел и в землю он;
Под холм другой на мирный сон,
Кажись, легло недавно тело:
И дерево креста-то бело,
И дерна нет еще на нем,
И влажен рыхлый чернозем;
Да он и сам, чернец унылый,
Исполнен скорби неостылой.
Что ж посох у него в ногах?
Не в путь ли собрался монах?
Так, — вот безмолвное моленье
Он кончил, встал, еще мгновенье
Стоит в раздумьи пред крестом
И обращается потом,
И хочет бросить взгляд прощальный
На стены хижины недальной;
Но тут его потряс испуг:
К нему приблизилися вдруг
Две странницы осанки статной.
«Нас, грешных, старец благодатный,
Благослови!» — они рекли
И поклонились до земли,
И, будто собирая силы,
Промолвили: «Чьи здесь могилы?»
— «Почиет Авраамий там...
(Его святую славу вам
Случалось слышать, — полагаю)
Муж, русскому известный краю
Богоугодным житием».
— «С благоговением о нем
Слыхали мы. Но тут?» — И трепет
Чуть дал расслышать слабый лепет
Вопроса старшей; обе ждут.
«Похоронен Григорий тут», —
Сказал чернец; и уж не стала
Та боле спрашивать, а пала
И, вся в себя погружена,
Над гробом молится она,
Без слов, трепеща и рыдая.
Пролила слезы и другая,
Однако говорит: «Скажи,
Слуга господень, чуждый лжи!
Он не был ли пожат кручиной?
И что промолвил пред кончиной,
И вспоминал ли мир сует?
И не его ли ты клеврет?»
И речь с трудом, не без запинок
Докончила. — Вещал же инок:
«У корня нежный цвет подрежь
И спрашивай: зачем не свеж,
Зачем лишен благоуханья? —
Мой бедный брат! — так! есть страданья,
Которых жизнь не исцелит.
Но мне ль злословить, что убит
Григорий грешною тоскою?
На жребий, посланный судьбою
Всевышнего, он не роптал:
Не столько сладостен и ал,
И тих, и чист, и благотворен
Румяный вечер, сколь покорен
И крепок был его конец;
Да медлить не хотел отец,
Прибрал дитя свое больное;
Здесь крин завял в тяжелом зное,
Но вновь расцвел в стране иной.
Бог дал ему конец святой:
Он отходил; вдруг блеск чудесный
Над ним пронесся; вождь небесный
Незримый ли над ним парил?
И вот, собрав остаток сил,
Три имени, воссев на ложе,
Страдалец вымолвил: «Мой боже! —
Вслух прошептал язык его, —
Помилуй князя моего!
И пред отверстою могилой
Молюсь за Ксению: помилуй,
Любви источник, и ее!
Благословение твое
Излей на чад их! — Отпущенье
Не нужно Ольге... Мне прощенье,
Ее прощенье нужно мне!
Она простила: в той стране,
Там ты назначил нам свиданье...»
Невнятно стало лепетанье
Его смыкавшихся устен;
А мнилось, слышу: «Кончен плен!
Не медли, плена разрешитель!»
И се — услышал искупитель:
Брат сжал мне руку, — я взглянул,
И что же? уж мой брат уснул,
Унесся, словно песни гул,
Ушедший в твердь из глуби храма:
Так тает облак фимиама;
Так колокола чистый глас
Стихает, слышный в поздний час
И перелитый в отдаленье.
Лежал он в сладком усыпленье,
Как у груди своей родной
Младенец». — И поник главой
И хочет в путь печальный Сава.
«Ты сам, — супруга Ярослава
Тогда воскликнула, — отец,
Ты сам кто?» — «Я? — сказал чернец. —
Не вопрошай! но вот что ведай:
Господь мой и меня победой
Над слабым сердцем наградил;
В виду любезных мне могил
Клянусь, давно я всем простил...
Так! всех, какой бы кто виною
Виновен ни был предо мною».
Умолк — и углубился в лес
И навек для людей исчез.