И встал и пред усиленной грозою
Отходит в храмину, но не к покою,
А да питает в лоне тишины
Обманчивые, дерзостные сны.
Кто там, путем потопленным и поздным,
Точа с развитых кудрей и брады,
Напитанной дождем, ручьи воды,
Идет, спешит под завываньем грозным
Свистящих ветров, яростных громов?
Под Агасверов неприютный кров
До возрожденья сладостной лазури
Кто уклониться пожелал от бури?
Его увидел с прага Агасвер,
Стоит и смотрит; руку тот простер,
Рукою машет, и, сдается, крылья
Ногам хотят придать его усилья.
В туман ненастья мещет иудей
Пришельца испытующие очи,
Я вот, среди взволнованных зыбей
Борьбой стихий усугубленной ночи,
Нечуждые одежду, поступь, стан
Распознает: так точно! то Нафан,
Всех тайн его участник, всех советов,
Клеврет, ему дражайший всех клевретов, —
И к страннику навстречу иудей
Бросается, заботою подвинут,
И нудит с лаской под навес дверей;
Из ризы влагу, от которой стынут
Трепещущие члены пришлеца,
Желает выжать; но, не отраженный
Защитой дома, льяся без конца,
Ему смеется дождь.
За праг священный
Шагнули; с гостя плащ тяжелый снят,
И вот они за трапезой сидят.
Уж чашу трижды, не прервав молчанья,
Друг другу передали; наконец,
Вперив на брата быстрый взор, пришлец
Простер к нему крылатые вещанья:
«Ужели не речешь мне ничего?
Ты что безмолвствуешь в немой кручине
И как не вопрошаешь о причине
Прихода в дом твой друга своего?»
От губ отъемля кубок позлащенный,
Тот молвить хочет, но узрел в очах
Наперсника восторг неизреченный, —
Слова в отверстых замерли устах.
«Да смолкнут, — гость воскликнул, — наши пени!
Друг, брат мой! склоним перед Святым колени!
Я зрел его в Вифании: всех нас,
Свидетелей неслыханному чуду,
Объял священный трепет... Длить не буду
Повествованья — знай: мессиин глас
Воззвал от мертвых Лазарево тело;
Оно четвертый день в гробнице тлело,
Оно уже распространяло смрад;
Но душу выдал побежденный ад:
Жив Лазарь! — Господом благословенный,
Грядет, народа тьмами окруженный,
Грядет Давидов сын в Давидов град!
О, Агасвер! ты жаждал дня избавы —
Настал! настал! — раздайтесь, песни славы!»
Когда до матери дойдет молва
Такая: «Мать, твой сын погиб во брани!» —
Как цвет подкошенный, ее глава
Падет на перси; длань, прильнув ко длани,
Оледенеет; скорбью сражена,
Лежит без чувства на одре она,
А лишь откроет свету солнца вежды,
Снедается воскресшею тоской, —
Но вдруг от брата слышит: «Луч надежды!
Неверны вести!» — жадною душой,
Несытым сердцем сладость упованья
В себя вбирает горестная мать;
Меж тем ее колеблют содроганья:
Недужная не в силах не рыдать.
Подобно в бурных персях Агасвера
Сражаются сомнение и вера.
Но напоследок победил Нафан,
И вот их ум мечтами обуян!
Одна другую в беге упреждая,
При легком, свежем, быстром ветерке,
Струи бегут и мчатся по реке,
Так точно и слова, не иссякая,
Спешат без отдыха из уст друзей,
И их надежда дерзкая, слепая
Несется по потоку их речей.
С мечтами их сравнятся лишь созданья
Главы, жегомой яростным огнем,
Неистовством свирепого страданья:
Больной, бессильный утопает в нем;
А между тем пред ним поет и пляшет
Фантазия, сестра немого сна,
Порхает и жезлом волшебным машет
И, вымыслов бесчисленных полна,
За миг один, быть может, до кончины
Чертит пред ним грядущего картины!
Но вот зажглась веселая заря
На искупавшейся дождем лазури;
Минула ночь и вместе с ночью бури...
Встают и, да приветствуют царя,
Нетерпеливым рвеньем пламенея,
Из дома вышли оба иудея;
Идут — и стали вдруг: стоустный гул
Летящих к небу кликов ликованья
По быстрым хлябям ветрова дыханья
Их алчущего слуха досягнул.
Взошли на холм, — и сонм необозримый
Явился взорам их с того холма:
Волнуется народу тьма и тьма;
И се-грядет он сам, превозносимый,
Благословляемый восторгом тех,
Которым будет он в соблазн и смех,
Которых ныне радостные лики
Поют: «Осанна!», но настанут дни,
И близки, — их же яростные крики
Возопиют: «Распни его! распни!»