Что ж Жид пред мужем веры, мужем сил,
Почувствовал? «Фанатик! много их, —
Он молвил, — в стаде Иисуса!
Жаль, не сожгли его, как Иоанна Гуса!»
Но нечестивец вдруг притих:
Ему явился ряд таких воспоминаний,
Которые излили ток страданий
В окаменелую от долгой муки грудь, —
И Агасвер был принужден вздохнуть.
VII
Безверье, легкомыслие, разврат
Избрали Францию любимицей своею.
Маркиз и откупщик, философ и аббат
Равно готовили для гильотины шею,
Затем, что, позабыв, что есть господь и бог,
Там всякий делал то, что только смел и мог,
И что глупцы слепые, без печали,
Резвясь, переворот ужасный вызывали,
Который пролил кровь, как водопад с горы,
Который, как и все, что шлет нам провиденье,
Ниспослан был земле во благо и спасенье;
Но звать, выкликивать без мысли, до поры,
Без веры, с хохотом, столь страшные дары —
Не богоборное ли дерзновенье?
И как же было в эти дни
Все так изящно, гладко, мило,
И вместе все так страшно перегнило!
Играли, прыгали, резвилися они,
Как будто обезумев от дурмана,
Над яростным жерлом разверстого волкана.
Разврата грубого регентовских времен,
Времен Людовика, Людовикова деда,
Конечно, не было в Версале даже следа,
И следу не было и средь парижских стен,
Где богачи порой без вкуса подражали
Всем выдумкам и прихотям Версали.
На троне юноша задумчивый сидел,
С душой, исполненной любви и состраданья
К народу своему и чистого желанья
Помочь его бедам. За всякий же предел
Беды те перешли: придавлен тяжкой дланью
Откупщика к земле, обремененный данью
Правительству, дворянству, алтарю,
Крестьянин раннюю в трудах встречал зарю
И отдыха не знал до самой поздней ночи,
А дома — дети, голод, плач и стон!
Когда ему терпеть не станет мочи,
Не в тигра ли переродится он?
А между тем, беспечная как птичка,
Порхала средь цветов державная Австрийчка
И за мильоном тратила мильон,
Чтоб в Пафос превратить Марли и Трианон.
А между тем Дора, Бернар и Сенламбер
Без мысли и печали
Свои стишки водяные кропали...
Им всем в провинции жестоко подражали:
В Лане, например,
Любезник деревянный Робеспьер;
Он... но тогда точил он мадригалы,
Которым удивлялись залы
Руанские. А между тем ужасно,
Нося погибель, долг народный рос;
Министры и системы ежечасно
Переменялись. Но колосс
Весь трясся, перегнив до сердцевины.
Священство? Высшее? Предчувствуя погром,
Казалось, только думало о том,
Как бы спасти свои доходы, десятины,
Поместья и помещичьи права.
Аббаты лучше их: пуста их голова,
Святые их обеты позабыты,
Сплошь будуарные шуты и волокиты;
Но кое в ком из них душа еще жива,
Но кое-кто из них перо брал для защиты
Народа скорбного, сравненного с скотом.
Все это замечалося Жидом,
И радовался он глубокому упадку
В религии, и был уверен в том,
Что эти лже-жрецы все первому нападку
Уступят и отступят от Христа.
Но гордого ума догадки суета;
Но насылает бог неистовые бури
Для очищения померкнувшей лазури;
И чудным образом, средь гроз, и зол, и бед,
Дух просыпается, и вот находит след,
Находит верную, надежную дорогу
Обратно к своему отцу и богу.