Улица хохотала над поэмой так громко, что этот смех дошёл до Цитадели Дознания.
Дознаватели были особенно суровы к любимцам толпы. Конечно, они и раньше слышали про Клода, но прежде тот не писал ничего столь оскорбительного, и его можно было не опасаться. Тут же вышло нечто иное.
Дознаватели арестовали Клода, и, поскольку не были мясниками, их арест носил предупредительный характер: он должен был напомнить зарвавшемуся поэту, где настоящая власть, и напугать его. Клод, разумеется, тотчас поклялся, что никогда больше не будет писать ничего подобного и дознаватель выпустил Клода.
Клод вышел из Цитадели Дознания героем. Он стал личностью совершенно новой и толпа ликовала от его возвращения, прославляла его отвагу, словом, буквально на следующий день улицы Маары услышали новую поэму от Клода, где он рассказывал о «жабьей морде» допрашивающего его дознавателя и «запахе гнилостных душ» в коридорах Цитадели.
Это был рубеж, отделивший Клода от власти. Именно эта поэма стала его непримиримостью с нею, навсегда отвернула от знатного мира.
Дознаватели оскорбились и даже очень. в этот же день на улицах была массовая облава и Клод, не имевший тогда опыта по бегству от дознавателей, неудачно нырнул в какую-то городскую канаву, и та стала ему ловушкой.
Его били долго. Видимо, надеялись забить насмерть или вышибить дух. Поэтический дух мог быть силён, но плоть оказалась слаба и вскоре Клод потерял сознание.
Возможно, Маара была близка к потере своего уличного поэта, одного из многих в дальнейшем, самом известным на сегодня, но судьба покровительствовала Клоду и на его бездыханное тело наткнулся тихий жрец Луала и Девяти Рыцарей Его – Гастор.
Гастор был воплощением милосердия на земле. он никогда ничего не имел для себя и всё отдавала другим. Гастор не смог пройти мимо бессознательного Клода, подобрал, принес его в свой дом и выходил, как умеют выхаживать только добрые и сердечные люди.
Клод оправился быстрее, чем можно было предполагать, с его-то ранами. Когда Гастор увидел спешное излечение Клода, то призвал его:
-Молитесь Луалу, сын мой, он исцелил вас, не отнял вашей жизни!
-Да уж… - пробормотал Клод, ощупывая себя на предмет целостности тела, он был смущён. Смущен заботою и теплым приемом, беднотой и милосердием, а еще тем, что спасший его человек принадлежал к жрецам Луала, против которых Клод уже обдумывал поэму, призванную разнести жрецов за их богатства и чванливость.
-Должно быть вас ограбили? – предположил Гастор, - злодеи бросили вас в канаву, рассчитывая, что вы умрете. Пойдите в Цитадель Дознания, сын мой! Пойдите и опишите произошедшее.
Клод представил себе эту картину и нервно хихикнул.
-Сомневаетесь в том, что подлецов найдут? – уточнил Гастор, - не переживайте. Всякому есть суд Луала и Девяти Рыцарей Его, Луал всё видит и всё знает…
Клоду захотелось сказать, что он, вообще-то, не был жертвой ограбления, хотелось поблагодарить, выразить всю свою признательность, но он, взглянув в прозрачно-светлые глаза Гастора, не смог вымолвить и слова – парализовало и поэтический дар и сердце.
Клод с трудом отбился от доброго Гастора, желавшего дать ему монет на дорогу, а если не монет, то, хотя бы, пару кусков хлеба. Гастор обещал молиться и желал удачи…Клоду было стыдно. У него не было сбережений, у него не было хлеба в запасе, но он не посмел бы взять даров Гастора, чувствуя перед ним какую-то странную вину.
А возвращение Клода на улицы громыхнуло славой. Ему радовались, но не как человеку, а как знамени, как символу того, кто противостоит тем, кто выше всех.
Со дня возвращения Клод обозлился. Теперь он обрушивался более злым языком на всех и всё, не щадя никого.
Почти никого. Жрецов Луала Клод умело избегал в своих стихах и если проходился, то по отдельной личности, а не по всем.
Его стихи обрели сумасшедшую популярность, даже среди знати появилась опасная, негласная, скрываемая мода: иметь на придворного врага парочку оскорбительных виршей с подписью Клода.