Появились поддельные мотивы – след известности, тяжесть славы. Клод обрушивался и на эту фальшь, и продолжал работать, выступать и рисковать.
Облавы стали частыми – ловили Клода. Он научился, однако, петлять дворами, хотя, порою, и бывал задет, бит и как-то даже серьезно ранен – но он выживал и продолжал творить. Ничего с ним не становилось, разве что…
Утро было теплое, весеннее. Клод, под громкий хохот собравшихся разносил, отчаянно гримасничая, герцога Ф., известного в свете недавнего скандала, разразившегося в результате пропажи доброй части казны.
-А он королю твердил,
Что к казне руки не тянул…
Внезапно в толпе мелькнуло знакомое Клоду лицо. В череде лиц, сменяющих друг друга каждый день, сложно было запомнить какое-то одно, выделить среди почитателей, дознавателей, случайных прохожих, дававших ему кров и приют, но слишком светло-прозрачным был взгляд в толпе.
Такой нельзя было забыть. Клод узнал спасшего его Гастора, и Гастор, без сомнения, узнал в некогда изломанном теле бойкого поэта.
Почему-то эта встреча, произошедшая в один взгляд глаза в глаза, оказала на Клода тягостное впечатление. Он сидел вечером в трактире – в одном из многих, привычно любимых ему, и думал.
Мысли путались. Он вспоминал семью, родную деревню, свой тяжелый труд в столице, вспоминал одинаковое ликование толпы, которой, кажется, было всё равно кого разносить и ранить. Ему было тошно от себя самого, он ничего не мог с этим сделать, но попытаться был должен.
И Клод, придя к этой мысли, жестом поманил к себе хозяйку трактира – грузную в своих годах Помону. А когда-то Помона была красива – это было видно по ее глазам, но сейчас, когда руки ее огрубели от работы окончательно, когда тяжесть судьбы легла на плечи бесконечным грузом, от красоты не осталось следа – несчастные стареют быстрее и Помона не была исключением.
-Чего тебе? – спросила Помона, приближаясь.
-Луна очей моих, свет в твоих глазах зажёгся… - Клод страстно схватил ее ладонь, пахнущую жарочным маслом и прижался к ней губами, - ты мне одна отрада.
-Чего тебе? – повторила Помона, наученная жизнью. Она вырвала ладонь и осталась не задетая комплиментом.
-Совсем лишь малость…
-Вина в долг не даю! – громыхнула Помона и повернулась прочь.
-Зараза, - прошипел Клод, обернулся по сторонам и заметил молодую помощницу Помоны, ловко носившуюся среди столиков. Помощница была молода, в перспективе прекрасна и Клод поманил ее к себе.
Помона, конечно, заметила это, но только вздохнула. Когда-то и она была падкой на лесть посетителей, когда была наивна и красива. Именно тогда Помона, как сейчас ее молодая помощница, стояла перед такими как Клод, задыхаясь от волнения. Сердце трепетало, руки дрожали, а комплименты и нежности, которыми ее осыпали, заставляли покоряться. И тогда Помона, таясь от отца и матери, пробиралась в кладовую, брала малый кувшин вина и несла обратно.
Так несла сейчас и помощница к Клоду. Также таилась она от Помоны. Но Помона не стала уличать девушку, а лишь отвернулась в сторону, смаргивая злые слёзы о горькой, непрожитой жизни, прошедшей среди стен одного трактира.
И Клода посещали сейчас мысли, поразительно схожие с мыслями Помоны. Он думал о том, что вся жизнь его складывается и проходит среди улиц, опасностей, но жизнь ли это? Ему представился вдруг домашний очаг, уют… он вспомнил нищее босоногое детство, где нужда не ощущалась так ярко из-за присутствия братьев и сестер, где они вместе трудились, помогая родителям выживать.
А здесь Клод был один. Он был любимцем, но никто не знал его, потому что знать было нечего. К нему лезли с объятиями и ласками, но уходили куда-то в ночь. ждали не его, а его стихов, а больше того – выраженного гнева, который жил в каждом жителе, как и зависть, и страх – все это выражал Клод, и не будь Клода – это сделал бы кто-то другой.
Клоду стало страшно. От своего одиночества, от бесконечной пустоты, застучавшей где-то в груди, от безумного холода внутренних стен.
«Это всё вино!» - решил Клод, чтобы хоть как-то оправдать свою слабость и торопливо пошел прочь из трактира, впервые не допив и стакана вина. Он вышел в ночной воздух – стало легче. На улице было тепло, но все-таки неуютно.