как в пример для подражанья,
столь густо засеянного создателем.
2009 г.
ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЛЕС
Я тебе опишу человеческий лес.
Я его не сравню ни с берёзовой рощей,
в чьи стволы белый день капитально залез,
ни с фалангою сосен, своим прямодушием мощной.
Человеческий лес, он растет вкривь и вкось,
сам себя под себя подминая угрюмо.
Здесь пугается даже испытанный лось,
в буреломе трясущий рогатою думой.
Этот лес некто Ёлкин, шутя, посадил
да и помер, увидев, чего он посеял.
Зеленеет тайга, будто твой крокодил,
от болотного смрада изрядно косея.
Мы стоим среди пней и коряг, по колено во мху
и по горло во мраке, гнием на корню постепенно.
А над нами, над теми, кто выше, на самом верху
пролетает то солнце, то птица, то облака пена.
2009 г.
МОНОЛОГ ДВОРНИКА
Пускай я дворник, но зато не вор.
Уж лучше мусор убирать, чем самому
быть мусором. Я вижу сквозь забор
моей души – людей… и не пойму.
Они с утра пускаются в карьер
в погоне за блистательной карьерой.
Но этот блеск попахивает серой
и изнутри непроходимо сер.
Они презрительный в меня кидают взгляд
и тут же поворачиваются жопой
(ко мне – спиной, а передом – к Европе).
Я вижу жопы – кто ж тут виноват?
Да ну и пусть их! За собой смотри,
поскольку тело, рвущееся в князи,
всё время душу поливает грязью
и вытесняет вовсе изнутри.
Я телу говорю: «Зараза, цыц!
Ты хочешь жить – бери метлу, бери лопату.
Трудись, потей за скромную зарплату,
а душу мне не трожь. Она концы
давно отдать готова. Всё трудней
ей костерок любви в себе лелеять».
То мусор ожидаешь от людей,
а то вот небо беспризорное болеет.
Его свежемороженые слёзы
я разгребаю и ворчу: ну, что
оно хандрит, ведь есть же в мире розы,
и голливуд, и циркус… шапито!
2009 г.
СТАНСЫ
Заправить желчью авторучку
и только солнце рисовать,
которое зашло за тучку,
но скоро выглянет опять.
Торчат лучи его паучьи –
интрига света и тепла.
Не долетит до юга тучка,
роняя перья из крыла.
Прости меня, моя Россия,
что я тебя как зверь люблю,
люблю глаза твои косые,
твое стремление к нулю,
твои дворцы, твои палаты
(во лбу у каждой – номер 6),
люблю тебя за хамоватый
оскал и за крутую шерсть.
О, спой мне песню, как Меланья
не полетела за моря,
отяжелела для порханья
и родила богатыря,
как богатырь с войны вернулся
без рук, без ног, без эполет,
в кровать, как в омут, окунулся
и пролежал там 30 лет.
Какие шьют дела из ситца,
о, спой мне, светик, не стыдись,
какой в петлице у милиции
теперь цветок, какой девиз.
Что нынче носится на пляжах,
что модно дома и в тюрьме?
И сколько будет нашим-вашим
три пишем и один в уме?
О том, как в желтую карету
садились Чацкий и Толстой,
как Маяковский пел про ЭТО
и все же умер холостой.
Патрон попал ему женатый.
Свинцом беременный патрон
на троне восседал из ваты
и чистил подданным нутро.
О чем, бишь, я? Ах да, о парке.
Билет за вход – 4 марки.
Там под охраной каждый куст.
Там капают признанья с уст.
И я шатался там, влюбленный.
Мне девушка дала зеленый,
когда я перешел на ты…
Но под охраной все кусты.
Стоят дворцы, стоят вокзалы
и заводские корпуса.
Но не скажу их адреса,
чтобы не сглазить этих малых.
Стоят трамваи и зеваки,
кричит осёл, бежит коза,
стоят цветы в хрустальной вазе
и дыбом чьи-то волоса.
Как не любить мне эту землю,
наш всероссийский огород!
Чего тут только не растет
и грудью друг на друга лезет.
Зачем же, братцы, сей раскол,
возня мышиная по норам?
Вокруг участка – частокол,
всем хватит места под забором!
Пишу четырехстопным ямбом,
почти онегинской строфой.
Но я не Пушкин, я другой.
Мне памятником будет яма.
Замечу в скобках: все мы ямщики
в проекции. Мой дядя кем-то правил,
кажись, кобылой вдаль. Потом оставил,
поняв, что правят только дураки.
Чтоб вдаль попасть, отнюдь не надо ехать,
идти, ползти, а нужно просто лечь,
земли накрывшись плодородным мехом,
и дать крупнокалиберную течь.
Я говорю, мне памятником – яма,
которую себе по мере сил
я воздвигал и круто замесил,
а Понтий, как известно, вымыл раму.
Погасли свечи и окончен бал.