Некоторое время спустя Сердюк — уже не впервые — накричал на мать. За то, что она опять отказалась брать людские заказы и шить еще и дома, после работы да по выходным.
— Мне, Коля, мастерской хватит. Я и там устаю от шитья… Глаза стали болеть, спину бывает не разогнуть, — пожаловалась она. — А дома, ты же видишь, и другой работы хватает. Разве я сижу сложа руки?
— Я не говорю — сидишь, — раскипятился Сердюк. — Понимать надо кой-чего своей бабьей головой. Волос у вас длинный, ум — короткий… Я говорю — живет теперь не тот, кто каждый день бегает на работу и трясется там над ней, как Ванька-дурачок… а кто умеет из всего клепать копейку. Не доходит? Или копейка тебе уже не нужная, все готовенькое получила? — И он повторил то же самое, что раньше сказал Юрке: — Глядя не просчитайся. Не забывай — в этом дому ничего твоего нету. Ага, нету. Дошло?.. Не теперь, так после дойдет. — Сердюк даже хохотнул самодовольно — от сознания своего превосходства над такими простофилями, как его жена, от убежденности в том, что кому-кому, а ему-то уж известно, как надо жить, из чего «клепать копейку».
Делал это Сердюк всевозможными способами, но главным образом — в собственной хитрой мастерской, загадка которой понемногу раскрылась для Юрки. Да никакой тут загадки не было, если чуток вникнуть. Просто халтурил Сердюк направо и налево, частную лавочку завел — вот и весь секрет. Утюги, плитки, разную бытовую мелочь, а кроме того — радиоприемники и, понятно, швейные машинки тащили Сердюку в ремонт его многочисленные клиенты, которые уверовали, что «по блату» Николай Иванович сделает быстрей, лучше и дешевле любой государственной мастерской: там твою вещицу забулдыги, того и гляди, потеряют или пропьют. Не стеснялся Сердюк и сам ходить по домам, по своим знакомым, соседям и приятелям знакомых, — ремонтировал, переделывал, подновлял, что попросят; менял, прятал под штукатурку, надо — протягивал по двору электропроводку. Во всем этом, ничего не скажешь, он был мастак. Часто Сердюк покупал по дешевке, а то и брал задарма, в придачу к плате за свою работу, неисправные, запоротые неумелыми владельцами бытовые приборы и радиоприемники, быстро их подлаживал, подкрашивал и выгодно сбывал через проверенных помощников — несколько таких крутилось у него на побегушках, пройдохи еще те. Чтобы в них не утухло усердие и не улетучилась верность ему, Сердюк время от времени подкидывал обязательный в коммерческих делах магарыч — ставил дружкам в летней кухне бутылки две-три, сам к ним присоединялся, — они и радехоньки были, и опять старались по первой же просьбе угодить, услужить благодетелю.
Устраивал Сердюк застолья и совсем другого уровня, для птиц другого полета. В конце недели, под выходной, к нему охотно приходили гульнуть на полную, «без тормозов», подальше от глаза бдительных жен, особенно дорогие приятели — давние, как понял Юрка, завсегдатаи дома: высокий седоватый директор универмага; тучный, бочка бочкой, сколько ни пьет — все мало, заведующий промтоварной базой со своим молчаливым товароведом; средних лет красавец, весельчак и анекдотчик — начальник автобазы, у него была собственная «Победа»; лысоватый главврач районной больницы с толстыми волосатыми руками; и непременно — директор вокзального ресторана, в котором работала Ирина Ивановна, — медлительный и важный, он употреблял только армянский коньяк. Приглашали и угощали их, конечно, неспроста и не за спасибо. Все они были нужны Сердюку, его сестре и друг другу. Используя надежный блат с ними, при их содействии и участии Сердюк постоянно что-то доставал, толкал и переталкивал, обтяпывал, крутил и проворачивал. И тоже, надо полагать, каждому шел положенный приварок. Если работа в мастерской уж очень отвлекала Сердюка, мешала обстряпать какое-нибудь срочное дельце, срывала выгодную халтуру, — он хлынял к понимающему, своему человеку — главврачу с волосатыми руками и брал больничный лист на неделю. В случае надобности не упускала такой возможности и Ирина Ивановна.
Сколько зашибал Сердюк на стороне — было тайной. Из «левых» денег он не давал жене ни копья, зато требовал с нее отчета за каждый истраченным рубль и кривился, как от касторки, подолгу бурчал, если она покупала что-нибудь сыну. На Юрку он вообще стал глядеть волком, не терпел его даже за обеденным столом, — не садился есть, пока Юрка не уйдет из кухни…