— Эх-хе, — с грустным снисхождением смерил старик взглядом солдата. — В молодости все мы спорим, хорохоримся, супротивничаем. И с жизнью спорим, и со смертью. Думаем, що мы умней их обоих… Токо под старость начинаем кой-чего понимать в жизни, а тут — и она, костлявая с косой.
— Зачем же так мрачно? — вырвал Юрка с корнем куст лебеды. — Сразу — про костлявую.
— А на кладбище, сынок, люди веселыми не бывають. Я тут рядом с костлявой обитаюсь, можно сказать — под одной стрехой. Ладно, — воздел руку старик, видя, что солдат хочет опять ему возразить. — Возле могилы спорить не будем — грех. Ты мне, воин, лучше скажи — совсем воротился со службы чи как?
— Пока — в отпуск.
— Чего ж ты один? Батько твой где?
— Нет батьки.
— Понимаю… На войне загинул?
— Да, погиб, — сказал Юрка неправду.
— Он воно як… Выходит — сиротой остался? Один, яко перст… Опять уедешь на войну — за материной могилкой и доглядать будет некому. Так?
— У вас можно взять лопату… на полчаса? — попросил Юрка, чтобы больше не отвечать на вопросы сторожа. — Могилку подправлю.
— А чего ж не можно? На то я сюда и приставленный. — Старик обошел оградку, осмотрел памятник — стандартную железную пирамиду со звездочкой наверху. — Тут не токо лопате есть работа. Краска вон пооблупилась, подновить бы надо оградку.
— Когда в армию уходил, красил. Завтра подновлю, — сказал Юрка, словно оправдываясь. — Куплю в городе краски, опять приду и все покрашу.
— Та где ты там ее купишь? Так тебе и приготовили. Синяя — может, и попадется по нечайности. А белило — днем с огнем не найдешь. Гоняются все за ним, як гончие, та сбробуй ухвати. Без блата — и делать нечего.
Юрка уловил во вкрадчивом голосе старика не очень скрываемый намек. Справился:
— Может, у вас есть? Так продайте. Я куплю. Деньги у меня есть.
— Не продавец я, коммерцией не займаюсь, та трошки краски имею. Так, выручить кого. Солдату, конечно, удружу.
— Тут немного-то и надо. Разок бы пройтись… Расчет на месте. — Юрка хлопнул себя по карману. — Тогда у вас, наверно, и кисточка найдется.
Старик явно того и ждал.
— А як же. Есть, все найдется. Тут побудь, я зараз.
Он расторопно, — как будто приготовленные заранее, к Юркиному приходу, — принес и лопату, и две ополовиненных банки с масляной подзагустелой краской, и жиденькую, основательно истертую кисть. Юрка поблагодарил старика и дал ему сорок рублей — десятками. Одну тот протянул обратно:
— Забери. Хватит мне и трех. Я ж понимаю: откудова у солдата гроши?
Но десятку Юрка назад не взял и, раз уж так, в счет нее попросил сторожа разок-другой полить на могиле цветы, если долго не будет дождя: зной держался все эти дни, дул суховей.
— То можно, — согласился старик, пряча деньги куда-то под рубаху. — Ну, приступай с богом. После — сдашь инвентарь.
— Само собой, — заверил деда Юрка; снял парадный китель, повесил его вместе с фуражкой на тонкую акацию и принялся за работу…
В последний день отпуска, за несколько часов до отъезда, оставив на вокзале, в камере хранения, чемодан, Юрка вновь пришел на кладбище. Хотя и неторопливо шел, — времени в запасе было больше чем достаточно, — взмокрела майка под кителем, горели в сапогах ноги. Зной не спадал, палил землю. С полей наносило жаром, точно из кузнечного горна, — дышать нечем. Кругом жухла зелень. На стариковом невеличком огороде — он протянулся вдоль края кладбища — дудкой свернуло листья кукурузы, сникла, пожелтела картошка… Домик сторожа оказался под замком: ушел куда-то старик, отлучился по живому делу. Да и понятно — не все же торчать на кладбище. Любого, пожалуй, начнет угнетать и точить тоска. Но перед тем как уйти старик не забыл цветы полить на могиле солдатской матери. Видно было — утром полил, еще по прохладе…
Поезд будто запнулся в темноте о невидимую преграду и пошел медленней, осторожней. Паровоз послал впереди себя долгий гудок — сигнал-побудку: «Иду-у-у, встречайте! Слышите?» В Доле его, конечно, услыхали. Она близко. Сейчас будет Доля. Будет. А завтра… да уже сегодня, через каких-нибудь полчаса останется говорить — «была».
Плавно притормаживая, машинист совсем до малого сбавил ход. Впереди замаячили огни станции и поселка.
— Ну, вот и твоя Доля, — пошла по коридору проводница. — Гляди, запоминай, какая она… В гости ни к кому не надумал заехать? Скорей думай. Потом будет поздно.
— Что? — очнулся Юрка.
— Потом, говорю, не воротишь, не вернешь. — И удалилась, вышла в тамбур.
Юрку поразили простота и вразумляющая сила ее слов. Ведь правда: а что, если заехать? И почему, спрашивается, не заехать? Кто или что его держит? Кто ему, собственно, запретил? Кто заказал сюда дорогу?.. Понятно — в Доле никого родных, знакомых нет, но Устиновка-то — рядом, рукой подать. Сойти с поезда и на восходе солнышка прямым ходом, пешим порядком — туда. Для быстроты нетрудно и попутную поймать — машины-то бегают беспрерывно. И не может быть, чтобы все его там перезабыли. Кто-нибудь да помнит. Хотя бы потому, что в каждом дворе хорошо знали мать: она же в войну чуть не полсела обшивала — кроила, перекраивала, лицевала, из ничего женщинам, детворе лепила одежонку. Такое не забывается… Из Устиновки можно уйти в Раздольное. Ясно, к кому — к тетке Фекле. А там — и Таню увидеть. Просто увидеть, буквально двумя словами перемолвиться… и разойтись навсегда — кто ему запретил? Или — ей? Что от этого — мир перевернется? Лопнет от ревности ее муж, рухнет семья? Да что тут, в конце концов, особенного? Ну заехал в село случайно, по пути, давний знакомый, товарищ детства. Встретились, поговорили. Что в этом зазорного, постыдного? Ничего ровным счетом… А Толин адрес? Его же все равно надо раздобыть во что бы то ни стало. Или хотя бы адрес Толиной матери. Может, она за последнее время все же написала кому-нибудь в Раздольное. Разве это опять-таки — не повод заехать в село?.. «Да мне бы хватило одного дня, — прикинул Юрка. — Пройду — как марш-броском. К вечеру опять буду в Доле. А завтра на рассвете, этим же поездом, двину дальше. Это же так просто… Ну, решайся. Потом, и правда, будет поздно».