— Нечего там смотреть, — сказала тетя Вера. — Была хата — и нету… Все! Уже и клуня занялась.
— Де ж мы теперь будем жить?! — совсем отчаялась Танюха.
— Не мы одни, дочка… Вся Устиновка горит. — Слезами налились глаза тети Веры. — Нету больше нашей Устиновки.
К полуночи село догорело: сухие соломенные стрехи — короткая огню расправа. Пронесся — и разом перемолол все в прах. Быстро испепелил он и крышу Танюхиной хаты, и сарай-пристройку, и горбатенькую, точно старуха в сером платке, беззащитную клуню, и низкий, с плоской крышей, похожий на большой улей курятник — пустой, без хохлаток: их — так же, как Пелагеиных, — немцы успели отеребить всех до единой. Последнюю пару — пестрого красношеего пивня да рябую несушку — прикончили неделю назад. Загон устроили, игру в попадалки: кто скорей да удалей зашибет на бегу или пропорет кинутым тесаком переполоханную птаху. Курицу уханькали без особого труда. А вот в петьку так и не смогли попасть — изворотлив и прыток был, стервец. Когда надоело за ним гоняться — под улюлюканье и злорадный гогот ухлопали красношеего из пистолетов…
Догорев, чадила в ночи Устиновка, испускала последний дух. И все кругом словно вымерло. Ни немцев, ни наших. Вообще ничего живого. Ни звука в селе или окрест. Не проурчит мотор, не стукнет колесо, не брякнет железо, не подаст голоса птица, и даже глупая дворняга, обычно способная попусту брехать ночь напролет, не тявкнет ни в одном дворе… Но эта тишина лишь усиливала тревогу, и в погребе никто не спал. Какой тут сон? Каждую минуту были настороже. И всё гадали: ушли немцы из села или нет? Может, затаились и ждут утра, чтобы встретить наших бойцов огнем, не подпустить к Устиновке, а с теми, кто в ней остался, расправиться до конца.
— Почему так тихо, а? — спросила Танюха. — Немцы удрали и уже не вернутся?
— Дай бы бог, — вздохнула тетя Вера в ответ. — До утра доживем — увидим… Ты бы спала. Ночь еще длинная.
— И ты тоже спи. — Мать подоткнула Юрке под бок ватное одеяло: сыростью потянуло из углов погреба. — Хватит, что мы с тетей Верой дежурим. Вы-то хоть спите, а то неизвестно еще, что будет завтра.
Танюха поскреблась, пошуршала мышонком, зарылась в подушки, и не слышно стало ее. Юрку же сон сморил не скоро… И показалось ему, будто и не спал он вовсе, а так — вздремнул самую малость, и тут опять — выстрелы: та-та-та!.. та-та-та!.. Стреляли в селе, где-то поблизости.
— Не ушли, — раздался над Юркиной головой голос матери. — Все ж таки не ушли… Село спалили, перебили скотину, днем возьмутся конать людей.
За огородами, у речки, слышался гул машины.
— Все… пропали мы, — отозвалась тетя Вера. — С утра пойдут шарить по дворам, порушат, что не догорело, а нас всех прикончат.
Ту-ту-ту-ту!.. ту-ту!.. Теперь будто бы ударил другой автомат — поглуше и грубее первого. Та-та!.. та-та-та! — повторная очередь первого обсекла эту, другую… Больше не стреляли. Еще с минуту погудел и замолк мотор — точно выключили его. И все стихло.
— Ты заметила, Вера? — с волнением и надеждой спросила мать. — Разные голоса были у автоматов… Да? Или мне показалось?
— Ага, — согласилась тетя Вера. — Я заметила… да тоже подумала — показалось.
— Ну конечно — разные, — твердо, словно и не спросонок, заявил Юрка. — Первый — то был наш, второй — немецкий.
— Не спишь? — наклонилась к нему мать. — И ты слыхал?
— Чего ж не слыхать, когда они так близко… У нашего «пэпэша» голос повыше, чем у немецкого автомата. Мужики говорили… И Володя теткин Пелагеин говорил.
— Правильно, я тоже это слыхала, — утвердилась в догадке мать. — Ой, господи, неужели наши пришли?
— Скоро утро, — стараясь быть спокойной, сказала тетя Вера. — Всё узнаем.
Правду говорила она: поголубела щель под лядой, в погреб робко заглянул прохладный сентябрьский рассвет.
…Потом Юрка запомнил топот над головой и ликующие возгласы тетки Пелагеи:
— Гей, де вы там?.. Верка, Люда! Наши в селе!.. Вы тут, в погребе? Вылазьте, скорей. Чуете? Наши прийшли!
Взметнулась, бухнула по земляному накату ляда — будто ветер ее подкинул, столб яркого солнечного света ворвался в погреб, ослепил, и в этом сиянии вверху, над квадратным лазом, возникло радостное, помолоделое лицо соседки.
— Живые чи не?.. Слава богу, бачу — живые. — Она засмеялась. — Та вылазьте ж, кажу, скорей, бо самое главное прозеваете. Наши в селе! Все, нема немчуры, прогнали геть заразу. Красные прийшли!
— Правда?.. Наши?! — повскакивали, кинулись к лазу мать с тетей Верой… и обе заплакали и заулыбались одновременно.