Ребенок все не успокаивался, покрикивал: крепкий пацан — определил Юрка по голосу. Видать, несмотря на появление матери, ее хлопоты над ним, что-то там было ему не так — он и протестовал.
— Дочки, значит, учебный год заканчивают. Скоро ждем до дому, на каникулы. А это, — Трифон указал, на открытую дверь хаты, — Мишка-разбойник орет. Голосина — как у нашего бригадира. Только на собраниях выступать. Ишь, выдает, чесать тебе гриву… Год скоро ему. Мамка от сиськи отнимает, вот он и орет во всю ивановскую… или — устиновскую, если на наш лад перевести. Хай поорет, здоровей будет… Э, чего это я тебя баснями кормлю? — спохватился Трифон и опять — за глечик. — Давай еще потрошку выпьем. Кроме пользы — никакого вреда. Она ж легонькая. Градусы — так, божеские. Бери.
Вышла из хаты Нюра — умиротворенная, счастливая. Вынесла во двор, под утреннее нежгучее солнце, глазастого бутуза в легкой шапочке с помпоном, белой рубашонке и в голубых фланелевых ползунках.
— Проголодались мы, мамку позвали. Требуем есть. Где тут у вас еда? Ишь, сами расселись, пьете-закусываете, а нас не зовете? Сейчас доберемся до вашего стола. — Нюра слегка подкинула сына, показывая гостю. — Ну, смотри, дядя Юра, какие мы. Чем наш Миша не молодец? Чем не солдат?
— Еще какой молодец, — похвалил Юрка. — Таких молодцов — только в гвардию. А девчата будут от него плакать. — слезы рекой.
— Козацкому роду нема переводу, — не упустил Трифон возможности подчеркнуть свои заслуги. — Якое семя — такое и племя.
— Ой, сиди вже, — засмеялась Нюра. — Скорей — нахваляться.
— А чего? Закон природы. Против закону не попрешь. Наукой доказано. Правда, Мишка?
Нет, отца Мишка не слышал, — насупив брови, неотрывно глядел на солдата. Наконец, улыбнулся — признал своим и решительно потянулся к значкам на Юркином кителе.
— Проверь, проверь, — поощрил его Трифон, — что это у дядьки за ордена, за какие такие заслуги.
Нюра села боком к солнцу, чтобы оно не слепило Мишку. Растолкла в мисочке картофелину, добавила туда хлеба и молока — готова Мишке еда. Придерживая сына левой рукой, устроилась поудобней:
— Ну вот, все разом теперь и поснедаем. Нихто уже голосить не будет, аппетит нам не перебьет… Хорошенько ешь, Юра, я и добавки покладу. У меня в печке еще блинцы со сметаной, а в погребе — узвар, вчера опустила, настоялся. Ешь и рассказывай. Про отца с матерью, про себя, про службу, про то, когда собираешься жениться. Нам же интересно, честное слово.
— Ясное дело — интересно, — добавил Трифон для убедительности. — Столько годов прошло. Столько не видалися… А вспоминали мы вас часто. Как вы в той хате жили, как ты с удочкой на речку бегал. Особенно вспоминали тебя с Танюхой, теткиной Веркиной. Помнишь Таньку? Она теперь в Раздольном живет. Ох и девка!.. А песни под скирдой помнишь — за конным двором? «Там, де Ятрань круто в’ється, з-під каміння б’є вода…» — запел потихоньку Трифон. — Мы с жинкой помним. Так?
Нюра грустно улыбнулась. Одними глазами попросила мужа: «А теперь — помолчим, послушаем».
И Юрка рассказал. Конечно, не «всё по порядку» — всего не выразить никогда, — но рассказал о себе правду, как она есть… И они многое и многих вспомнили в этот час: оккупацию, освобождение, победу; послевоенные пути-распутья и неизбежные в разрухе да голоде людские горести; матерей и отцов; родных, друзей, знакомых; мертвых и живых.
Нечего вспоминать было пока только Мишке: сытый и обласканный, он уснул у матери на руках; Нюра унесла его в хату, уложила в тишине, прохладе и вернулась к столу, к беседе.
— Ну чего тебе ехать в тот Ясногорск, если там у тебя ни кола, ни двора, и совсем никого нема? — сказал Трифон. — Оставайся в нашей Устиновке. Нет, кроме шуток. И работа будет, и хата, и… все как след. Новую хату тебе поставим. Ближче до речки. Будем с Нюрой и Мишкой до тебя в гости ходить — на рыбу-раки. Невесту тебе сосватаем — хоч в нашем селе, хоч в Раздольном. А свадьбу сгуляем — щоб аж земля гудела! Такой бражки наделаю, чесать тебе гриву! Все село по́котом будет лежать — от краю до краю. Ну так, жинка, чи нет? Ну какого биса ехать ему в тот Ясногорск? Никого ж там у него нема, ни одной души.